А чего стоила эта жизнь, которой Чан, казалось, так гордился?

Его не покидало странное чувство: однажды у него уже возникало ощущение, что все кончено, но тогда в его трактире появилась Шенда, он пошел за ней, и действие вернуло его к жизни. Ему даже удалось восстановить дееспособность руки.

Сейчас он был почти здоров, не имел никаких физических изъянов, находился в полном расцвете сил, но его покинуло всякое желание жить и действовать. После смерти Шенды, после того, что она от него потребовала, Чан утратил боевой дух. У него больше не было ни друга, ни цели, он даже не искал искупления вины.

Он видел, как в монастырь стекались раненые. Слышал крики изувеченных воинов и предсмертные стоны умирающих. Ужасные рассказы солдат не вызывали у него ничего, кроме равнодушия.

— Я больше не человек, — сказал он Шестэну, когда тот снова заговорил с ним в монастырском дворе. — И мне это безразлично.

Так было до того дня, когда он склонился над телом Шестэна.

Чан бродил по коридорам, соединяющим кельи служителей. При тусклом свете свечей в настенных канделябрах он заметил лежащее на полу тело. Только присев на корточки, Чан узнал серую накидку и спокойное лицо скриптора. Чан безропотно принял смерть.

Чан зачарованно глядел на лужу крови, медленно растекавшуюся по холодным плитам.

— Птицы больше не будут тебе петь, — прошептал Черный Лучник.

Затем он, оглядевшись, поднялся, приняв боевую стойку с уверенностью, которую он уже, казалось, утратил навсегда. Если Чан забыл, кем он был раньше, об этом помнило его тело. В его голове пульсировал один вопрос: почему он? почему? почему? Смерть Шестэна явно была насильственной.

Чан стал продвигаться вперед, держась около стены. Он как можно тише спустился по лестнице. Бросил взгляд в дортуар, там все было спокойно. Монахи мирно занимались своими делами. Чан решил не поднимать тревоги. Черный туман застилал его глаза.

Кто бы ни был убийцей Шестэна, Чану хотелось сомкнуть пальцы на его горле, он желал услышать его предсмертный хрип, порадоваться его ужасу, услышать последнюю мольбу, и прикончить его.

Чан проскользнул в прихожую, вышел на лестничную площадку и ринулся к комнатам отцов настоятелей. Он пробежал по мраморным ступеням, отодвинул тяжелые занавеси, защищавшие этаж от сквозняков, и очутился в длинном коридоре. С потолка свисали светящиеся шары. Окна были зарешечены. Из стен выступали насесты Каладров.

Высокая дверь была приоткрыта. Оттуда в коридор проникал теплый свет. Он освещал разрубленную голову стража, сидевшего на полу, прислонившись к двери. Тот был мертв.

Чан тихо скользнул в приоткрытую дверь.

Внутри разговаривали отцы настоятели, сидя в огромных кованых креслах. Их Каладры находились на металлических подставках, отлитых в форме руки, обращенной ладонью кверху. Их хвосты соединялись со ртами старцев. Последние негромко переговаривались посредством птиц. Зал освещал лишь огонь, горевший в резном мраморном камине.

Чан замер у входа, пытаясь отыскать следы вторжения. Убийца только что проник в комнату и, очевидно, прятался в одном из темных углов. Он выжидал момента для удара. Он пришел убить отцов настоятелей.

Убийца из Харонии.

Каладры должны были почувствовать его.

Чан старался не дышать. Он колебался. Следует ли предупредить отцов настоятелей? Но тогда убийца, скорее всего, сбежит и он не сможет отомстить ему.

Заметив неосвещенный угол около комода, Чан прошмыгнул туда. Оттуда было видно лишь две трети зала, но зато его самого было труднее заметить.

В этот момент, подняв голову, он увидел тень, скользившую по потолку. Сначала он попытался понять, кто ее отбрасывает, но должен был признать, что в комнате никто не двигался.

Тень была тонкая, изгибающаяся. То не была тень человеческого существа.