– Я тебе кто, гадатель? – шамкал старец. – Как ты смеешь врываться! Судьбу ему узнать надо!

– Не надо, – спокойно, даже весело остановил его Иоав. И прежде, чем старец замахнулся палкой, поднял ладонь и сказал: – Я у тебя не свою судьбу узнать хочу, а Давида бен-Ишая.

– А тебе-то какое дело? – опешил Шмуэль.

Он опустил палку и оперся на неё, хватая воздух губами. Вернулась слабость, запрыгало, обжигая болью, сердце. Двое учеников подскочили и подхватили пророка под руки. Сил у Шмуэля хватило только на то, чтобы показать движением бровей и подбородка, чтобы его уложили на шкуры. Ученики, тихо ступая, вышли. Иоав сел рядом, поднял свалившуюся рубаху и положил поверх одежд, укрывавших судью и пророка. Шмуэль закряхтел и приоткрыл глаза. Иоав подумал, что голубовато-белые брови и слёзно сияющие глаза Шмуэля не изменились за те двадцать лет, что он его знал, но теперь эти глаза, наверное, ничего не видят.

– Кто здесь? – выговорил старец.

– Иоав бен-Цруя.

– А не Натан?

– Иоав бен-Цруя, – повторил Рыжий.

Прозрачные глаза Шмуэля смотрели в потолок. Иоав наклонился к его губам, заметив, что они шевелятся. Спросил:

– Будет ли Давид королём?

– Будет.

– А мне, быть ли первым среди солдат короля?

– Быть, – прошептал старец, и хотя губы его почти не двигались, Иоав расслышал: – Давид тебя вознесёт, Давид же тебя и погубит.

Рыжий наклонился ещё больше и почти прижал ухо к губам пророка. Страх, незнакомый Иоаву, мешал ему выговаривать слова. Но он взял себя в руки и спросил:

– За что ты ненавидел Шаула?

Лицо старца задёргалось, будто он хотел заплакать.

– За то, что... За то, что...

И он вытянулся на шкурах.

Иоав, пятясь, вышел из комнаты и только знаками смог показать подбежавшим юношам, что их учитель умер. В поднявшемся переполохе всем стало не до того, кто был их гость, откуда он пришёл и куда делся потом.

Иоав бен-Цруя оказался последним человеком, которого видел судья и пророк Шмуэль.

Селения иврим по всей Земле Израиля погрузились в траур. Все свадьбы и бар-мицвы были отменены, люди оделись в тёмные рубахи, постились, отовсюду доносился плач. В народе нарастал страх перед будущим: между королём и Давидом шла вражда, новый пророк Натан был ещё слишком молод. При Шмуэле, разъезжавшем по стране на хмуром осле, людям было спокойнее. Шмуэль уверенно называл причины постигших иврим несчастий и обещал вымолить у Бога прощение для своих чад. Строгое слово Шмуэля приносило надежду, а теперь...

И растаяло сердце народа и стало водою...

Больше всех был угнетён известием о смерти Шмуэля король Шаул. Он ругал себя за то, что не успел встретиться и поговорить с пророком – всё откладывал, хотел раньше объясниться с Давидом.

Шаул приказал привести в стан Натана.

Лохматый, со всклокоченной бородой, тот появился в палатке, исподлобья глядя на короля.

– Шалом, Натан. Сядь и попей с дороги, – предложил Шаул. Внезапно к нему пришло спокойствие.

Натан сел, но от питья отказался.

– Ну, как хочешь, мальчик, – король поднялся и прошёлся по палатке. – Сейчас ты поедешь к себе. Поразмышляй там, в Раме. Нова больше нет и не будет, – он поднял ладонь, показывая, что не собирается обсуждать причины разгрома города коэнов. – Шмуэль, да будет благословенна его память, умер. Тебя я ещё не знаю. Но уже вижу, что ты перенял от своего учителя ненависть ко мне. Поразмысли над всем этим. А пока ответь мне на два вопроса. Первый: говорил ли Давид с судьёй и пророком перед смертью Шмуэля?

Натан встретил, не мигая, взгляд короля и ответил решительно:

– Нет.

Шаул кивнул и задал второй вопрос:

– Шмуэль не велел передать какое-нибудь слово ко мне?

Натан покачал головой.