Король и Авнер бен-Нер с командирами прибыли в Гив’ат-Шаул посмотреть на крепость, которую строило не одно поколение биньяминитов. Это мощное сооружение на вершине скалы имело два ряда стен, составленных из огромных каменных блоков, и делало Гив’у неприступной. Между стенами располагались склады с запасами зерна, наконечниками для стрел и дротиков, камнями и паклей. Солдаты из армии Йонатана заново оштукатурили огромные выдолбленные в скале чаши внутри крепости, так что собиравшейся там дождевой воды хватило бы всей Гив’е при любой засухе.

Гости остались довольны и, всё осмотрев, пошли есть. Король задержался.

Шаул вышел на стену и осматривал Гив’у. Он узнавал каждый дом в селении, где родился и вырос, и новые дома, свой и Йонатана, к которым оба они так и не успели привыкнуть, площадь для сходок с большим плоским камнем в середине и гранатовое дерево, под которым десятки лет собирались старейшины племени Биньямина. Выше на горе лежал участок, который он с сыновьями очистил от леса, вспахал и засеял. Дальше начинался лес и селение Кивари, где живут гиргаши. С холмов, на которых стоит Гив’а, можно спуститься в долину, туда же сходятся важные дороги Кнаана. В этой долине с Шаулом случалось многое, а запомнилось одно: женщины ищут среди убитых своих родных, и он, Шаул, плетётся с горящей веткой, держась за руку матери... Отца они тогда не нашли. Он пришёл на следующую ночь. Его отряд сражался с филистимской пехотой в другом месте, и оттуда иврим успели отойти в горы.

Оруженосец Итай, чтобы привлечь внимание короля, подтолкнул камень, лежащий на стене, тот упал и стукнулся о землю.

Шаул обернулся.

– Что? – спросил он. – Зовут есть?

Итай кивнул.

– Иду, – сказал король.

Он шёл за Итаем и думал, что как ни замечательны крепости, а решающие сражения происходят в поле и что Филистия, конечно, постарается прорваться в Изреельскую долину.

Итай шёл немного впереди и, не переставая, рассказывал о необыкновенном пении какого-то юноши – тот иногда приезжает в стан к своим братьям. Как раз сегодня он будет петь.

А Шаул продолжал думать о крепости, чтобы отогнать тоску и чтобы опять не лежать всю ночь без сна, ожидая пока вернётся свет, а с ним и утешение. Утром поспать не дадут тысячи весёлых мух, и он опять поднимется, завидуя зевающим солдатам, которых только что еле растолкали дежурные по стану.

Итай рассказывал про юного певца и музыканта какие-то сказки: будто ветер на рассвете касается струн на его невеле, повешенном на стену, и звуки будят юношу, чтобы он не пропустил утреннего жертвоприношения.

Шаул почему-то вспомнил о травяном настое, который даёт покой и сон. Иорам-слепец объяснял, что после пятидесяти лет такое питьё необходимо. После пятидесяти... – Шаул вздохнул.

Пришли. Солдаты вскочили, но король приказал продолжать еду. Его позвали к котлу, протянули миску с похлёбкой, хлеб, кружку с вином, подвинулись, давая место на камнях, уложенных кольцом вокруг костра. В этот момент несколько солдат, наверное, братья певца, стали подталкивать к середине круга красивого юношу с невелем в руках. Певец не упирался, только посоветовался о чём-то с одним из братьев, длинноволосым, как Шимшон, уселся на камень и стал настраивать невель.

– Вот он, Эльханан, – сказал Шаулу оруженосец Итай.

Кроме невеля перед Эльхананом стоял высокий, обтянутый кожей барабан без дна. Два таких же барабана, только пониже, помещались под локтями у юноши. Оруженосец Итай объяснил королю, что во время пения по этим барабанам ударяют то ладонями, то запястьями, то локтями, и получается глухой, короткий звук – так задаётся ритм. Похожие барабаны без дна – их здесь называли «бет-лехемские» – поставили и возле братьев Эльханана.

Пение началось. Братья подыгрывали юному музыканту, а у него, кроме невеля и барабанов, оказались ещё связки глиняных бубенцов, повязанные у щиколоток.