В конце прохода стоял еще один стражник, на сей раз это был скандар, причем не кто иной, как Садвик Горн, старый гонитель Тастейна, причинивший ему столько неприятностей во время давнего похода на север, когда они сожгли крепость лорда Ворсинара. Теперь Тастейн едва удостаивал его взглядом, ведь он принадлежал к внутреннему кругу приближенных графа Мандралиски, а Садвик Горн был всего лишь охранником у двери.

– Посетитель к графу, – сказал скандару Тастейн. И повторил, обращаясь к Вайизейспу Уувизейспу Аавизейспу: – Нам сюда, – указав на уходившую далеко вверх высоченную спиральную лестницу.

Поначалу Тастейн боялся, что так и не сможет выучить дорогу по огромному прокураторскому дворцу. Однако, несмотря на всю колоссальность здания, он к настоящему времени сумел достаточно хорошо разобраться в нем.

Когда он в первый раз увидел дворец с реки, он показался ему таким же огромным, каким был в его представлении замок короналя, но теперь он знал, что здание своей высотой было в значительной степени обязано сверкающему белизной цоколю, возносившему его высоко над уровнем набережной. Впечатление огромности создавало множество наружных галерей и лестниц, казавшихся издали запутанным лабиринтом, но и эта сложность была лишь видимой. Само здание – сложный комплекс соединявшихся друг с другом павильонов, балконов и внутренних двориков, было, конечно, обширным, но его план отличался поразительной логичностью, так что Тастейн вскоре изучил все его внутренние проходы.

Мандралиска занял под свой кабинет великолепную палату, в которой блистал прокуратор Дантирия Самбайл в те дни, когда он почти по‑королевски властвовал над всем Зимроэлем. Дантирия Самбайл умер более двадцати лет тому назад –Тастейн еще и на свете столько не прожил, – но присутствие этого человека, казалось, все еще ощущалось в этом просторном зале. Блеск сверкающего пола, выложенного плитами розового мрамора, инкрустированного перекрещивающимися полосами непроницаемо черного камня, и сияющий стол в форме полумесяца из темно‑красного нефрита, и развешанные по стенам белые, как свежий снег, мохнатые шкуры огромных ститмоев – все это красноречиво напоминало о вошедшем в поговорки пристрастии прокуратора к роскоши.

Стена кабинета со стороны набережной представляла собой цельный блок наилучшего кварца, не уступавшего прозрачностью даже чистейшему воздуху. Через это окно открывался изумительный вид на широкую излучину реки Зимр, которая была здесь настолько огромна, что невооруженным глазом с трудом удавалось рассмотреть зеленые сады предместий, раскинувшиеся на противоположном берегу. По речному фарватеру тянулась непрерывная вереница огромных, ярко окрашенных речных судов с пассажирами и товарами. А на этой стороне протянулся длинный ряд приземистых зданий с украшенными мозаикой стенами и крышами из блестящей черепицы; эти постройки, сверкающие в лучах полуденного солнца, огораживали причалы, далеко растянувшиеся вдоль реки. Некогда это были простые непритязательные пакгаузы, но Дантирия Самбайл полностью перестроил их, затратив многие тысячи реалов, чтобы эти постройки радовали глаз, когда он глядит на них сверху.

Когда Тастейн отворил дверь, граф Мандралиска сидел за столом. Под рукой у графа лежала небольшая кучка тонкой проволоки – шлем, с которым он никогда не расставался. Рядом находились оба его постоянных компаньона: слева как обычно копался в бумагах адъютант, кривоногий коротышка Джакомин Халефис, а справа сидел другой коротышка – сувраэлец с бегающими глазами Хаймак Барджазид, разработавший и изготовивший для Мандралиски этот самый шлем.

«Мы трое, – сказал себе Тастейн, – единственные люди в мире, которым граф Мандралиска доверяет, – настолько, насколько он вообще способен кому‑то доверять».

– Ага! – воскликнул Мандралиска с тем наигранным дружелюбием, которое подчас любил демонстрировать.