Почти сразу же цвет морской воды начал меняться с сине‑зеленого на все более и более грязно‑серый. Это означало, что путешественники вошли в ту часть океана, куда достигало течение Зимра, выносившее с материка огромное количество песка и ила. Огромная река на своем пути в семь тысяч миль длиной поперек Зимроэля переносила на восток колоссальное количество осадочных пород и различного плавучего мусора, а из гигантского, более шестидесяти миль шириной, устья все это выносилось в море, окрашивая мутью воду на много сотен миль от берега. Так что эта перемена цвета воды говорила о том, что город Пилиплок уже недалеко.

И затем наконец‑то появился берег Зимроэля. На горизонте ярко засверкал большой, в милю высотой меловой утес, которым оканчивался мыс, ограничивавший устье Зимра чуть севернее Пилиплока.

А собственно город первым удалось разглядеть Гиялорису.

– Ого‑го! Пилиплок! – взревел он. – Пилиплок! Пилиплок!

Да, это был Пилиплок.

«А не ожидает ли там нашего появления враждебный флот?» – задумался Деккерет.

На первый взгляд ничего похожего заметно не было. На пути попадались лишь обычные торговые суда, торопившиеся куда‑то по своим делам, словно в мире нет и не было никаких тревог, волнений и мятежей. Судя по всему, Мандралиска – если он, конечно, не припас в рукаве какого‑нибудь сюрприза – не намеревался препятствовать короналю Маджипура высадиться на берег Зимроэля. В конце концов, оборона всего периметра континента от возможного вторжения была очень сложным делом и, возможно, была не по силам мятежникам. Мандралиска наверняка устроит кордон где‑нибудь поближе к Ни‑мойе, решил Деккерет.

Гиялорис даже не пытался скрывать восхищения и радости при виде неторопливо приближавшегося своего родного города. Он радостно хлопал в ладоши, размахивал руками.

– Вот и первый город для вас, Деккерет! Взгляните на него хорошенько! Вот это город так город! Что вы скажете, мой лорд?

Что ж, у него были все причины радоваться при виде города своего детства. Но Деккерет, уже побывавший в Пилиплоке во время своей поездки вместе с Акбаликом, знал, какие зрелища его ожидают, и совершенно не разделял восторгов старика Великого адмирала. Он ни в коем случае не считал Пилиплок воплощением городской красоты. Вообще‑то любить этот город были в состоянии одни лишь его уроженцы.

А Фулкари, после того как корабли приблизились к берегу, даже на некоторое время лишилась дара речи.

– Я знала, что этот город не особенно красив, – сказала она на ухо Деккерету, когда пришла в себя, – но, Деккерет, все равно… все равно, как ты думаешь, не мог ли этот город спланировать сумасшедший? Какой‑нибудь умалишенный математик, влюбленный в собственный безумный план.

Деккерет тоже решил, что город не стал нисколько красивее за двадцать с лишним лет, минувших после того, как он побывал в нем. От центра – прославленной гавани – расходились, словно спицы колеса, одиннадцать больших проспектов, соединявшихся между собой изогнутыми с безошибочной точностью полосами улиц. Каждый квартал имел свою специфику – квартал морских складов, торговый квартал, квартал легкой промышленности, жилые кварталы и так далее, – и каждое здание определенного квартала соответствовало уникальному для этого квартала архитектурному стилю, каждое строение были почти неотличимо похожим на соседа. Стили застройки всех кварталов объединяла между собой лишь одна черта: все здания казались необыкновенно тяжелыми и грубыми, от облика города уставали глаза и становилось тяжело на душе.

– На Сувраэле, где приживаются очень немногие из деревьев или кустов северных континентов – они не могут выдержать нашей жары и яркого солнца, – сказал Динитак, – мы выращиваем все, что может выдержать наш климат: пальмы, уродливые кактусы, даже невзрачные кусты пустынной колючки, чтобы придать городам хоть какое‑то подобие красоты.