Он лежал на пропитанных маслом простынях из тончайшего полотна, постланных поверх кровати, изготовленной из свежескошенной травы, но было видно, что малейшее движение причиняет ему острую боль. Анадир и Джерица стояли рядом, держа в руках сменные повязки и прохладное питье, но ему уже ничего не могло помочь. Касса сидела поблизости, и в ее глазах все еще стоял ужас от испытанного недавно потрясения; руки и голени у нее были обмотаны бинтами. За спинами моих сестер Джерицы и Анадир стояли их мужья Дариал и Траптейн.

   Я опустился на колени, а умирающий открыл глаза и узнал меня.

   — Дамастес, — сказал он. — Прости меня, что я не смог отогнать их, что мы не смогли помешать им спалить все без остатка.

   — Что случилось? Воинский налет?

   — Нет, — ответил он хриплым шепотом, — волшебство. Я был снаружи, тряс за грудки уснувшего часового и видел, как появились огоньки. Они танцевали на ветру, словно огненные мухи, волнами катились по деревьям с юга.

   С юга, где находился Тенедос.

   Я хорошо знал такой огонь. Он был изобретен майсирскими военными волшебниками, а затем Тенедос принял это на свое вооружение. Подобные огни убивали почти всех, кого им удавалось опалить, и с каждой смертью или разрушением они разгорались ярче, точно так же, как и сила Тенедоса увеличивалась пропорционально количеству уничтоженных им людей.

   — Но они ни к чему не прикасались, ничем не питались, а просто плыли по воздуху. У меня было совсем немного времени, только чтобы закричать, и на крыльцо вышел Мангаша с факелом в руке. Они почему-то потянулись к огню и прицепились к Мангаше, прицепились, а потом начали пожирать его. Я столкнул его вниз, стал катать по земле, но огонь от этого не умер, а перекинулся на меня.

   — Я громко кричал от боли, — продолжал он, — и, думаю, другие услышали меня и смогли убежать. Часть огней разлетелась в стороны и принялась пожирать постройки.

   Анадир, самая старшая из моих сестер, кивнула.

   — Я был охвачен пламенем, но по случайности споткнулся и свалился в рыбный садок, который мы с тобой вырыли, и спрятался под водой, выставив наружу одни только губы.

   Рука, сожженная до кости, приподнялась и коснулась моего рукава.

   — Не считай меня трусом, Дамастес, за то что я не смог бороться с ним, что не спас Мангашу.

   — Ты не трус, — ответил я. — И никогда им не был.

   — Я постарался дожить до твоего возвращения. Теперь я сделал все, что нужно, и могу уйти на Колесо. — Запекшиеся прозрачные пленочки, оставшиеся от обожженных губ,растянулись в улыбке, похожей на гримасу.

   — Я ухожу без сожаления, Дамастес. Возможно, мне снова удастся служить твоему семейству, но в другом времени, другой жизни…

   — Я хотел бы этого, — чуть слышно добавил он. — Я хотел бы увидеть Кадала, твоего отца, еще молодым и невредимым. И твою мать. Я не помню ни одной столь прекрасной женщины; даже твои сестры в молодости не могли с нею сравняться.

   Он умолк, и некоторое время раздавалось лишь его хриплое, тяжелое дыхание. Я не шевелясь стоял на коленях, пригнувшись к его изголовью, и не больше чем он сам замечал ведьму (она то прикладывала к обгоревшему телу свежие примочки, то что-то бормотала), сестер и фермеров, столпившихся за моей спиной.

   — Может быть, и нет, — вновь заговорил он, — может быть, и нельзя вернуться в лучшее прошлое. Священники говорят, что Колесо движется только вперед.