Они высказались так, как должны были в самом начале. Благоразумно. Спокойно.

На самом деле, проблемы с этим были у него, а не у Бэт.

— Мне так жаль, — сказал он снова. — Мы не далеко продвинулись, по стольким направлениям. Но я не могу ничего… блин, мне чертовски надоело чувствовать себя импотентом.

— Ты не импотент, — сказала она сухо. — Это мы давно доказали.

В ответ он мог лишь стиснуть зубы.

— Когда ты возвращаешься домой?

— Сейчас. Думаю, сяду за руль… уверена, здесь найдется машина.

— Подожди до темноты.

— Роф, мы уже проходили через это. Я прекрасно переношу солнечный свет. К тому же, сейчас почти пол пятого. Осталось совсем чуть-чуть.

Когда он представил ее под ярким дневным светом, его желудок замутило… и он вспомнил, как Пэйн назвала его скрытым шовинистом. По сравнению с беспокойством о своей шеллан, было намного легче накладывать свое вето. Проблема в том, что это причиняло Бэт.

Он серьезно не мог запереть ее в золотой клетке, только чтобы не сходить с ума из-за ее безопасности.

И, может, эта проблема с беременностью для него — просто более глубокий оттенок трусости…

— Хорошо, — услышал он себя. — Все нормально. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю… Роф, подожди. Прежде чем положить трубку.

— Ага? — Когда повисло молчание, он нахмурился. — Бэт? Что такое?

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

— Что угодно.

Она заговорила не сразу. И когда закончила, он закрыл глаза, откинув назад голову.

— Роф? ты слышал меня?

Каждое слово. К несчастью.

И он собирался выдать что-то в духе «ни за что на свете», но потом вспомнил, как проснулся без нее.

— Хорошо, — выдавил он. — Конечно. Я сделаю это.

Глава 26

Стоя перед зеркалом гардеробной, Сэкстон защипнул концы бабочки пальцами и затянул узел. Он отпустил узорчатый шелк, и аксессуар сохранил форму и симметрию как хорошо тренированный щенок.

Отступая назад, он поправил только что постриженные волосы и накинул кашемировое зимнее пальто от Марка Джейкобса. Дернул сначала один рукав, потом второй; затем вытянул руки так, чтобы из-под его пиджака показались запонки.

Эти запонки были без фамильного герба.

Те он больше не носил.

Нет, В&А из сороковых, сапфиры с бриллиантами, в платиновой оправе.

— Я уже использовал одеколон? — Он окинул взглядом флаконы Гуччи, Прада и Шанель, выстроенные вряд на зеркальном подносе с медными ручками. — Чего молчите?

Понюхал запястье. О да, «Эгоист», причем запах свежий.

Развернувшись, Сэкстон прошел по кремовому мрамору, обильно испещренному прожилками, и вышел в свою абсолютно белую спальню. Проходя мимо кровати, он испытал желание снова заправить ее, но это говорили нервы.

— Проверю еще раз.

Взбив подушки и вернув покрывало в то же положение, в каком оно было до того, как он ушел одеваться, Сэкстон посмотрел на старые, винтажные часы «Картье» у изголовья кровати.

Откладывать больше нельзя.

И все равно он окинул взглядом белую кровать и белые кресла. Оценил белые мохеровые ковровые дорожки. Подошел к камину и убедился, что картина Джексона Поллока висит идеально прямо.

Это не его старый дом, Викторианский, в котором Блэй когда-то провел день. Это другое место, одноэтажный дом Фрэнка Ллойда Райта, он купил его сразу же, как предложение поступило на рынок… разве могло быть иначе? Ведь их осталось так мало.