|
— Де Муи! – воскликнул Коконнас. — Генрих! – прошептал Ла Моль. — Де Муи – в таком же вишневом плаще, с таким же белым пером, как у тебя, и так же размахивает рукой, как ты! — Да, но.., если речь тут идет не о любви, то наверняка о каком-нибудь заговоре, – сказал Ла Моль. — Ах, черт побери! Вот мы и влипли в политику, – проворчал Коконнас. – Хорошо еще, что в этом не замешана герцогиня Неверская! А Маргарита вернулась в комнату и села рядом с двумя собеседниками; она отсутствовала не больше минуты и с толком воспользовалась этим временем: Жийона на страже у потайного хода и два дворянина на часах у главного входа обеспечивали полнейшую безопасность. — Как вы думаете, нас могут подслушать? – спросил Генрих. — Ваше величество, – отвечала Маргарита, – войлочная обивка и двойная обшивка стен делают эту комнату совершенно непроницаемой для слуха. — Полагаюсь на вас, – с улыбкой ответил Генрих. С этими словами он повернулся к де Муи. — Скажите, зачем вы здесь? – шепотом, как будто, несмотря на уверения Маргариты, опасения его не рассеялись, спросил король. — Здесь? – переспросил де Муи. — Да, здесь, в этой комнате, – повторил Генрих. — Здесь он ни за чем, – вмешалась Маргарита, – это я его затащила сюда. — Вы, значит, знали?.. — Я обо всем догадалась. — Вот видите, де Муи, – оказывается, догадаться можно! — Сегодня утром господин де Муи и герцог Франсуа встретились в комнате двух дворян герцога, – продолжала Маргарита. — Вот видите, де Муи, все известно. — Это верно, – ответил де Муи. — Я был убежден, что герцог Алансонский завладеет вами, – сказал Генрих. — Это ваша вина, государь. Почему вы так упорно отказывались от того, что я вам предлагал? — Вы отказались?! – воскликнула Маргарита. – Так я и знала! — Честное слово, и вы, сударыня, и вы, мой храбрый де Муи, смешите меня вашими негодующими восклицаниями, – покачав головой, ответил Генрих. – Посудите сами: ко мне приходит человек и предлагает трон, восстание, переворот, мне, мне, Генриху, королю, которого терпят только потому, что он покорно склонил голову, гугеноту, которого пощадили только при условии, что он будет разыгрывать католика! И после этого я должен был, по-вашему, согласиться на ваши предложения, сделанные у меня в комнате, не обитой войлоком и без двойной обшивки? Господь с вами! Вы или дети, или безумцы! — Государь, но разве вы не могли дать мне хоть какую-нибудь надежду, если не словами, то жестом, знаком? — Де Муи, о чем с вами говорил мой шурин? – спросил Генрих. — Государь, это тайна не моя. — Ах ты. Господи! – воскликнул Генрих с легким раздражением от того, что ему приходится иметь дело с человеком, так плохо его понимающим. – Да я не спрашиваю вас, какие он делал вам предложения, я только спрашиваю, выслушал ли он вас и понял ли? — Он выслушал и понял, государь. — Выслушал и понял! Вы сами это сказали, де Муи! Плохой же вы заговорщик! Скажи я слово – и вы погибли. Я, разумеется, не знал наверняка, но подозревал, что где-то поблизости был он, а если не он, так герцог Анжуйский, Карл Девятый или королева-мать; вы, де Муи, не знаете Луврских стен, – это о них сложилась поговорка: «У стен есть уши», и вы хотите, чтобы я, хорошо знающий эти стены, заговорил с вами! Помилосердствуйте, де Муи, вы невысокого мнения об уме короля Наваррского! И я поражаюсь, что вы, так плохо о нем думая, явились предлагать ему корону. |
