|
., любовь… – ага! нашел сравнение! – а любовь – это только свечка. Вы мне возразите, что бывают разные сорта… — Сорта любви? — Нет.., свечей.., и что среди них бывают и первосортные: например, розовые; возьмем розовые.., они лучше; но даже и розовая свеча сгорает, а звезда сияет вечно. На это вы мне ответите, что если сгорит одна свеча, ее можно заменить целым факелом. — Господин де Коконнас, вы фат! — Э! — Господин де Коконнас, вы наглец! — Э-э! — Господин де Коконнас, вы негодяй! — Герцогиня, предупреждаю вас: вы заставите меня втройне сожалеть об отсутствии Ла Моля! — Вы меня больше не любите! — Напротив, герцогиня, вы понятия не имеете, что я боготворю вас. Но я могу любить вас, любить нежно, боготворить, а в свободное время расхваливать моего друга. — Значит «свободным временем» вы называете то время, которое проводите со мной? — Что прикажете делать! Бедняга Ла Моль не выходит у меня из головы! — Это ничтожество вам дороже меня! Слушайте, Аннибал: я вас ненавижу! Будьте откровенны и смело скажите, что он вам дороже! Аннибал, предупреждаю вас: если вам что-нибудь на свете дороже меня… — Анриетта, прекраснейшая из герцогинь! Поверьте мне: ради вашего спокойствия не задавайте мне нескромных вопросов! Вас я люблю больше всех женщин, а Ла Моля люблю больше всех мужчин. — Хорошо сказано! – внезапно произнес чей-то голос. Шелковая узорчатая портьера перед большой раздвижной дверью в толще стены, закрывавшей вход в другую комнату, приподнялась, и в дверной раме показался Ла Моль, как прекрасный тициановский портрет в золоченой раме. — Ла Моль! – крикнул Коконнас, не обращая внимания на Маргариту и не тратя времени на то, чтобы поблагодарить ее за сюрприз, который она ему устроила. – Ла Моль, друг мой! Милый мой Ла Моль! И он бросился в объятия своего друга, опрокинув кресло, на котором сидел, а заодно и стол, стоявший у него на дороге. Ла Моль, в свою очередь, порывисто сжал его в объятиях, но все же, не выпуская его из объятий, обратился к герцогине Неверской: — Простите меня, герцогиня, если мое имя порой нарушало мир в вашем очаровательном союзе. Конечно, – продолжал он, с неизъяснимой нежностью взглянув на Маргариту, – я повидался бы с вами раньше, но это зависело не от меня. — Как видишь, Анриетта, я сдержала свое слово: вот он, – вмешалась Маргарита. — Неужели этим счастьем я обязан только просьбам герцогини? – спросил Ла Моль. — Только ее просьбам, – ответила Маргарита. – Но вам, Ла Моль, я позволяю не верить ни одному слову из того, что я сказала. Тут Коконнас, который за это время успел раз десять прижать своего друга к сердцу, раз двадцать обойти вокруг него и даже поднес к его лицу канделябр, чтобы всласть на него наглядеться, наконец встал на колени перед Маргаритой и поцеловал подол ее платья. — Ах, как хорошо! – воскликнула герцогиня Неверская. – Ну, теперь я не буду такой несносной! — Черт побери! – вскричал Коконнас. – Для меня вы всегда будете обожаемой! Я скажу это от чистого сердца, и будь при этом хоть тридцать поляков, сарматов и прочих гиперборейских (Гиперборейцы – а древнегреческой мифологии – обитатели северных стран.) варваров, я заставлю их признать вас королевой красавиц! — Эй, Коконнас! Легче, легче! – сказал Ла Моль. – А королева Маргарита? — О, я не откажусь от своих слов! – воскликнул Коконнас свойственным только ему шутовским тоном. |
