|
) варваров, я заставлю их признать вас королевой красавиц! — Эй, Коконнас! Легче, легче! – сказал Ла Моль. – А королева Маргарита? — О, я не откажусь от своих слов! – воскликнул Коконнас свойственным только ему шутовским тоном. – Герцогиня Анриетта – королева красавиц, королева Маргарита – краса королев. Но что бы ни говорил и что бы ни делал наш пьемонтец, он весь отдавался счастью вновь видеть своего любимого Ла Моля и не сводил с него глаз. — Идем, идем, прекрасная королева! – заговорила герцогиня Неверская. – Оставим этих молодых людей, связанных идеальной дружбой, и пусть они поговорят часок наедине; им столько надо сказать друг другу, что они не дадут нам поговорить. Уйти от них нам нелегко, но, уверяю, это единственное средство вылечить господина Аннибала. Сделайте это ради меня, государыня, я имею глупость любить этого гадкого человека, как его называет его же друг Ла Моль. Маргарита шепнула несколько слов на ухо Ла Молю, который, как ни жаждал он вновь увидеть своего друга, теперь предпочел бы, чтобы нежность Коконнаса была не столь требовательной… А Коконнас в это время старался с помощью всевозможных увещаний вернуть на уста Анриетты искреннюю улыбку и вернуть ее ласковую речь, чего и добился без труда. После этого обе женщины вышли в соседнюю комнату, где их ожидал ужин. Два друга остались наедине. Читатель прекрасно понимает, что первое, о чем спросил Коконнас своего друга, были подробности того рокового вечера, который едва не стоил Ла Молю жизни. По мере того, как продолжалось повествование Ла Моля, пьемонтец все сильнее дрожал, хотя, как известно читателю, взволновать его было нелегко. — Почему же ты бежал куда глаза глядят и причинил мне столько горя, вместо того, чтобы спрятаться у нашего господина? – спросил он. – Герцог ведь защищал тебя, стало быть, он бы тебя и спрятал. Я бы жил вместе с тобой, а моя притворная печаль ввела бы в заблуждение всех луврских дураков. — У нашего господина? – тихо переспросил Ла Моль. – У герцога Алансонского? — Ну да! Судя по тому, что он мне сказал, я не мог не думать, что ты обязан ему жизнью. — Жизнью я обязан королю Наваррскому, – возразил Ла Моль. — Вот оно что! – сказал Коконнас. – А ты уверен в этом? — Вполне. — Ах, какой добрый, какой чудный король! Но какое же участие принимал в этом деле герцог Алансонский? — Он держал шнурок, чтобы задушить меня. — Черт побери! – воскликнул Коконнас. – Ла Моль, да уверен ли ты в том, что говоришь? Как! Этот бледный герцог, этот брюзга, этот червяк вздумал задушить моего друга! Черт побери! Завтра же я скажу ему, что я об этом думаю! — Ты сошел с ума! — Да, верно, он, пожалуй, начнет все сначала… А впрочем, все равно: этому не бывать! — Ну, ну, Коконнас, успокойся и постарайся не забыть, что пробило половину двенадцатого и что ты сегодня на службе! — Стану я думать о службе! Прекрасно! Пускай себе ждет! Моя служба! Чтобы я служил человеку, который держал в руках веревку для тебя!.. Да ты шутишь!.. Нет!.. Это Провидение: оно предначертало, что я должен был вновь встретиться с тобой, чтобы больше уже не расставаться. Я остаюсь здесь. — Подумай хорошенько, несчастный! Ведь ты не пьян. — К счастью. Будь я пьян, я бы поджег Лувр! — Послушай, Аннибал, – настаивал Ла Моль, – будь благоразумен! Возвращайся в Лувр. |
