|
Одно чудо – это раскаяние флорентийца. Другое – доброта вашего величества. Я скажу вашему величеству откровенно: я испугался, как бы Бог не устал творить чудеса, и решил бежать, руководствуясь аксиомой: на Бога надейся, а сам не плошай. — Почему же ты не сказал мне об этом раньше, Генрих? — Если бы я сказал вам эти самые слова даже вчера, я был бы доносчиком. — А когда ты говоришь их сегодня? — Сегодня – Другое дело: меня обвиняют – я защищаюсь. — А ты уверен в первом покушении, Анрио? — Так же уверен, как во втором. — Тебя пытались отравить? — Пытались. — Чем? — Опиатом. — А как отравляют опиатом? — Почем я знаю, государь? Спросите Рене: ведь отравляют и перчатками… Карл сдвинул брови, но мало-помалу лицо его разгладилось… — Да, да, – сказал он, словно разговаривая с самим собой, – в самой природе живых существ заложено стремление бежать от смерти. Так почему же это существо не сделает сознательно того, что делает инстинктивно? — Итак, государь, – спросил Генрих, – довольны ли вы моей откровенностью и верите ли, что я сказал вам все? — Да, да, Анрио, ты славный малый. И ты думаешь, что те, кто желает тебе зла, еще не угомонились и будут и впредь покушаться на твою жизнь? — Государь! Каждый вечер я удивляюсь, что я еще жив. — Видишь ли, Анрио, они знают, как я люблю тебя, и потому-то и хотят убить. Но будь спокоен – они понесут наказание за свое злоумышление. А теперь ты свободен. — Свободен покинуть Париж, государь? – спросил Генрих. — Нет, нет, ты прекрасно знаешь, что я не могу обойтись без тебя. Тысяча чертей! Надо же, чтобы у меня был хоть один человек, который меня любит! — В таком случае, государь, если вы хотите оставить меня при себе, соблаговолите оказать мне одну милость… — Какую? — Оставьте меня здесь не под видом друга, а под видом узника. — Как – узника? — Да так. Разве вы, ваше величество, не видите, что ваше дружеское ко мне расположение меня губит? — И ты предпочитаешь, чтобы я тебя возненавидел? — Чисто внешней ненавистью, государь. Такая ненависть спасет меня: до тех пор, пока они будут думать, что я в немилости, они не станут торопиться умертвить меня. — Я не знаю, чего ты хочешь, Анрио, – сказал Карл, – не знаю, какая у тебя цель, но если твои желания не осуществятся, если ты не достигнешь своей цели – я буду очень удивлен. — Значит, я могу рассчитывать на то, что король будет относиться ко мне сурово? — Да. — Тогда я буду спокойнее… А что прикажете сейчас, ваше величество? — Иди к себе, Анрио. Я очень страдаю. Пойду посмотрю своих собак и лягу в постель. — Государь! – сказал Генрих. – Вашему величеству надо бы позвать врача: ваше сегодняшнее нездоровье, быть может, опаснее, чем вы думаете. — Я послал за мэтром Амбруазом Паре. — Тогда я ухожу, чувствуя себя спокойнее. — Клянусь Душой, – сказал король, – из всей моей семьи ты один действительно любишь меня. — Это ваше искреннее убеждение, государь? — Слово дворянина! — Хорошо! В таком случае поручите господину де Нансе стеречь меня, как человека, которому ваш гнев не позволит прожить и месяца: это единственное средство, чтобы я мог любить вас долго. |
