|
Король Наваррский услыхал, что дверь за ним закрылась. Тогда он сделал несколько шагов вперед. — Государь! Вы звали меня? Я пришел, – сказал он. Король вздрогнул при звуке этого голоса и бессознательно хотел протянуть руку. — Государь! – стоя по-прежнему с опущенными руками, сказал Генрих. – Вы, ваше величество, забыли, что я больше не брат ваш, а узник. — Ах да, верно, – ответил Карл, – спасибо, что напомнили. Но я не забыл кое-что другое: как-то раз, когда мы с вами были наедине, вы обещали мне отвечать чистосердечно. — Я готов сдержать обещание. Спрашивайте, государь. Король налил на ладонь холодной воды и приложил руку ко лбу. — Что истинного в обвинении герцога Алансонского? Ну, отвечайте, Генрих! — Только половина: герцог Алансонский должен был бежать, а я – только сопровождать его. — Зачем вам было его сопровождать? – спросил Карл. – Вы что же, недовольны мной, Генрих? — Нет, государь, напротив: я мог бы только похвалиться отношением вашего величества ко мне; Бог, читающий в сердцах людей, видит в моем сердце, какую глубокую привязанность я питаю к моему брату и моему королю. — Мне кажется противоестественным бегать от людей, которых мы любим и которые любят нас, – заметил Карл. — Я и бежал не от тех, кто меня любит, а от тех, кто меня ненавидит, – возразил Генрих. – Ваше величество! Вы позволите мне говорить с открытой душой? — Говорите. — Государь! Меня ненавидят герцог Алансонский и королева-мать. — Что касается Алансона, я не отрицаю, – ответил Карл, – но королева-мать к вам очень внимательна. — Вот поэтому-то я и остерегаюсь ее, государь. И благо мне, что я ее остерегался! — Ее? — Ее или ее окружающих. Ведь вам известно, государь, что иногда несчастьем королей является не то, что им служат из рук вон плохо, а то, что им служат чересчур усердно. — Объяснитесь: вы добровольно обязались сказать мне все. — Как видите, ваше величество, я так и поступаю. — Продолжайте. — Ваше величество! Вы сказали, что любите меня. — То есть я любил вас до вашей измены, Анрио. — Предположите, государь, что вы любите меня по-прежнему. — Пусть так! — А если вы меня любите, то вы, наверно, желаете, чтобы я был жив, не так ли? — Я был бы в отчаянии, если бы с тобой случилось какое-нибудь несчастье. — Так вот, ваше величество, вы уже дважды могли прийти в отчаяние. — Как так? — Да, государь, уже дважды только Провидение спасло мне жизнь. Правда, во второй раз Провидение приняло облик вашего величества. — А в первый раз чей облик оно приняло? — Облик человека, который был крайне изумлен тем, что его приняли за Провидение, – облик Рене. Да, государь, вы спасли меня от стали… Карл нахмурился, вспомнив, как он увел Генриха на улицу Бар. — А Рене? – спросил он. — А Рене спас меня от яда. — Черт возьми! И везет же тебе, Анрио! – сказал король, пытаясь улыбнуться, но от сильной боли не улыбка, а судорога искривила его губы. – Это не его профессия. — Так вот, государь, два чуда спасли меня. Одно чудо – это раскаяние флорентийца. |
