|
– Не обвиняйте меня в неблагодарности! Чувство признательности к вам я сохраню на всю жизнь! — Значит, ненадолго! – сказала Маргарита, тронутая искренностью, звучавшей в его словах. – Или ваши раны откроются – и вы умрете от потери крови, или же узнают, что вы гугенот, – и вы не сделаете по улице и ста шагов, как вас убьют! — И все-таки я должен уйти из Лувра, – прошептал Ла Моль. — Должны?! – повторила Маргарита, глядя на него ясным, глубоким взглядом, и, чуть побледнев, произнесла: — Да! Да! Понимаю! Извините, сударь! За стенами Лувра, конечно, есть женщина, которую ваше отсутствие мучительно тревожит. Это справедливо, это естественно, я это понимаю. Почему же вы сразу мне не сказали.., или, вернее, как я сама не подумала об этом?! Долг гостеприимства – оберегать чувства гостя так же, как и лечить его раны, и заботиться о его душе так же, как и о его теле. — Вы глубоко заблуждаетесь, – возразил Ла Моль. – Я почти одинок на свете и совсем одинок в Париже – здесь меня никто не знает. В этом городе первый человек, с которым заговорил я, был тот, кто хотел меня убить, а первой женщиной, которая заговорила со мной, были вы, ваше величество. — Тогда почему же вы хотите уйти? – в недоумении спросила Маргарита. — Потому, что прошлую ночь вы, ваше величество, совсем не спали, и потому, что сегодня ночью… Маргарита покраснела. — Жийона, – сказала она, – уже темнеет, я думаю, что пора отнести ключ. Жийона улыбнулась и вышла. — Но если вы в Париже одиноки, без друзей, что же вы будете делать? – спросила Маргарита. — У меня будет много друзей, сударыня. Когда за мной гнались, я вспомнил мою мать – она была католичка; мне чудилось, что она летит передо мной, указывая мне путь к Лувру и держа в руке крест; тогда я дал обет принять вероисповедание моей матери, если Господь сохранит мне жизнь. Господь сделал больше, чем спас мне жизнь: Он послал мне ангела, чтобы я полюбил жизнь. — Но вы не можете ходить; вы не пройдете и ста шагов, как упадете в обморок. — Сегодня я пробовал ходить по кабинету; правда, хожу я медленно и ходить мне трудно, но мне нужно дойти только до Луврской площади, а там – будь что будет! Маргарита, подперев голову рукой, глубоко задумалась. — А почему вы больше не упоминаете о короле Наваррском? Маргарита умышленно задала этот вопрос. — Что же, когда вы пожелали принять католичество, у вас пропало желание служить королю Наваррскому? — Ваше величество, – побледнев, отвечал Ла Моль, – вы угадали истинную причину, по которой я хочу уйти… Я знаю, что королю Наваррскому грозит величайшая опасность и что даже вы, ваше величество, принцесса крови, едва ли сможете спасти ему жизнь. — Что это значит? – спросила Маргарита. – Что вы хотите сказать? И о какой опасности вы говорите? — В том кабинете, где меня поместили, слышно все, – нерешительно отвечал Ла Моль. «А ведь верно, – подумала Маргарита, – то же самое говорил мне и герцог де Гиз». — Так что же вы слышали? – спросила она. — Во-первых, утром я слышал разговор вашего величества с братом. — С Франсуа? – покраснев, воскликнула Маргарита. — Да, с герцогом Алансонским. Затем, когда вас не было, я слышал разговор мадмуазель Жийоны с госпожой де Сов. — Так эти два разговора… — Да, ваше величество! Вы замужем всего неделю, вы любите своего супруга. |
