Подали землянику со сливками — первую в этом году. Это было приятно — ребенком Ланселоту казалось, что лето начинается именно с земляники. Радостный запах ягод напоминал о детстве, не свершенном, но близком будущем…

— Так что ты скажешь, друг мой? — сэр Брюс гудел довольным шмелем на клеверном поле.

Ланселот моргнул — думая о своем, он упустил нить беседы:

— Скажу о чем?

Леди Алиенора перегнулась через стол, ее голубые глаза сверкали от предвкушения удовольствия:

— Об охоте, конечно! Мы хотим затравить оленя!

Сэр Брюс отпихнул ногой назойливую борзую:

— Во-первых, Ланс, уже два года кряду в Корнуольских лесах бродит дивный олень. Размером с хорошего вола, рога — в камине застрянут, глазищи как угли. Во — вторых, два года кряду добрые рыцари его ловят, а словить не могут. В третьих, с моей силой и твоей удачей мы просто не сможем его упустить. И, наконец, Лора порадуется. Дня за три, я считаю, управимся. Свора у меня славная, загонщики опытные, — он говорил еще что-то о луках, засаде и плане охоты, но Ланселот не слушал.

…Ночь. Гроза. Он, верхом, сжимая копье, гонится за оленем… У самых губ — нежный висок с темной изюминкой родинки… Гвиневра.

Ланселот рывком поднялся из-за стола.

— Прости, Брюс. И вы, прекрасная дама, извините меня. Я решил ехать сегодня вечером.

Море темнело не грозно, но безразлично. Предрассветный туман все густел. Дорога шла краем обрыва, запах гниющих водорослей мешался с ароматом хвои. Гром осторожно ступал по песку, спотыкаясь о частые корни. Раздражение сидело в душе Ланселота, как песчинка под веком. Коню на глаза одевают шоры, чтобы тот не пугался битвы. А он, словно ребенок, сам спрятался за чужими делами и судьбами — лишь бы не видеть цели. Ланселоту казалось, что с каждым прошедшим днем Холмы становятся только дальше.

Захрустел валежник, затопотали маленькие копытца, раздался скрипучий визг — что-то спугнуло кабанью семейку с лежки. Полосатый смешной поросенок сунулся было на открытое место, но завидев коня, тут же порскнул обратно в заросли. Вскоре лес кончился. Вдоль дороги стояли плетеные изгороди, за ними — поля. Ланселот проскакал всю ночь, но усталости не чувствовал. Он решил, что достаточно отдохнул в замке и собрался продолжать путь до вечера.

* * *

…В бронзовых зеркалах растворилось солнце, заполняя комнату до краев. Звонким золотом играло распятие на стене, горячими льдинками сверкали хрустальные склянки, перстни на пальцах били радугой по глазам. Разноцветные запахи лета пропитали утренний воздух. Впервые за многие месяцы королеве захотелось поговорить… Не важно с кем, о чем — лишь бы разбавить звуком навязчивое молчание. В углу постели драгоценной снежинкой свернулась ласка, за окном ворковали голуби — зря. Гвиневре нужен был именно человек. Но единственным гостем в замке было ее одиночество…

Глава четвертая

— Мир вам, святые отцы, и вы, добрые люди!

— Pax vobiscum, сэр. Езжайте с миром, — ответил старший монах. От его шерстяной сутаны за пять шагов пахло немытым телом.

— Я хотел бы просить об исповеди, святой отец — я две недели не посещал церковь, — Ланселот придержал коня и пригляделся к процессии.

Два монаха в коричневом, верхом на ушастых мулах. Четверо солдат с алебардами. Мозглявая лошадка с телегой. На телеге — мальчишка, связанный по рукам и ногам.

— Отправляйтесь в аббатство Шрусбери, сэр. Мы спешим, — монах покосился на телегу и размашисто перекрестился.

Видимо, пленник опасен, подумал Ланселот — ему впервые в жизни отказали в исповеди.