— Что случилось, милая? Испугалась? — Ланселот подъехал к кобыле, погладил ее по шелковистой шерсти.

Лошадь подняла изящную голову и по-человечески пристально посмотрела в глаза рыцарю. Ланселот понял — дальше она не пойдет. Он осторожно спустил Персиваля со спины кобылы и пересадил на Грома. Снял уздечку, отстегнул стремена. Поцеловал лошадь в морду.

— До свидания. Спасибо, что помогла нам.

Гром грустно заржал. Белая лошадь шагнула к другу, в последний раз потерлась об него носом. Посмотрела на Персиваля, повернулась и медленно ушла в чащу. Ланселот вздохнул с неожиданным облегчением — он не любил чудес ниоткуда.

Так кончилось лето. В монастыре Ланселот пробыл до выздоровления принца. Монахи, осматривая рану, могли только качать головами — если антонов огонь привился, человек умрет. А Персиваль через месяц уже пытался ходить. Изумленный отец настоятель попросил Ланселота отыскать источник, благодаря которому совершилось чудесное исцеление.

Неделю рыцарь и трое монахов обшаривали окрестные заросли и болота. Родника не нашли, зато Ланселот подобрал совенка. Гром в темноте чуть не наступил на пушистый, яростный комок перьев. У птенца была сломана лапка, но он собирался драться за свою несмышленую жизнь до последнего. Ланселот подумал, что маленький дикарь станет хорошим подарком Белой Сове. Невзирая на когти и вопли, он завернул птенца в рубашку и взял с собой в монастырь.

Дни летели светло и тихо. В конце августа обитель посетил сэр Агловаль Отважный, добрый рыцарь и верный соратник по Круглому Столу. По просьбе Ланселота, он задержался в аббатстве, а когда к Персивалю вернулись силы, взялся доставить мальчика в Камелот.

Перед отъездом Ланселот посвятил принца в рыцари, и нарек его сэр Персиваль Драконоборец — за славный подвиг. Прощаться они не стали. Принц уехал, увозя с собою совенка в серебряной клетке и письмо королеве Гвиневре. Ланселот тронулся в путь тем же утром, с рассветом. Стоял лучший из дней сентября — Яблочный Спас.

Осень ерошила ветки и волосы, заставляла глаза слезиться — не иначе, от ранней стужи. Пряная печаль осыпалась с деревьев под ноги лошадям. В опустелых полях беззаботно паслись коровы, чуть не каждое утро леса просыпались от звона рогов королевской охоты. По деревням и манорам играли свадьбы. Полусонные души тянулись вслед — крику птицы, порыву ветра, неумолчной мольбе дождя.

Ланселот не жалел о потерянном времени, не торопил коня — он чувствовал, что с каждым шагом Холмы становятся ближе. С перекрестков глядели ему в глаза валуны Северного Уэльса.

* * *

Совенок зашипел и нахохлился пестрым лохматым шариком. Гвиневра отдернула руку. Кусочек мяса упал на ковер. Принц Персиваль говорил, что птица отказывается брать еду из рук…

— Успокойся, трусишка! — Гвиневра выбрала новый ломтик и осторожно просунула сквозь прутья клетки, пристально смотря на совенка.

Птенец забился в дальний угол своей темницы и оттуда сердито сверкал глазенками. Бедный малыш!

Сполоснув пальцы в чаше с гвоздичной водой, Гвиневра отошла к окну, уголком глаза наблюдая за пленником. Совенок неуклюже спрыгнул на пол клетки и осторожно заковылял к еде. Он так забавно вертел круглой головой, что Гвиневра не выдержала и рассмеялась. Птенец шарахнулся и снова забился в угол.

Ланселот писал, что нашел совенка в лесу и, боясь, что малыш не выживет в одиночку, поручил его милосердию королевы. Эта была первая весть от него за полгода. По неожиданному капризу отправив рыцаря за недостижимой целью, Гвиневра почти не вспоминала о Ланселоте. Мало ли какой подвиг удерживает героя вдали от стен Камелота. И, признаться, королева не думала, что Ланселот исполнит обет.