•••

– Таблетки для дезинфекции, – пробормотал Тимофей.

– Он украл их у уборщицы, – отозвалась Софья, глядя в никуда. – Тогда из каждого утюга рассказывали и пересказывали эту историю с арбузом, и Костя ее, конечно, слышал. И украл таблетки. Ну, так мне сказали полицейские. Даже умерев, он в первую очередь оказался для всех вором.

Впервые за все время Софья подняла стакан и отхлебнула ставшего ледяным чая. Наверное, у нее пересохло горло.

Полина зачем-то пыталась представить себе, каково это – обнаружить в гостиничном номере труп человека, которого ты любишь.

Софья сказала, что Костя не смыл грим, не переоделся.

Забыл? Или просто принял правила игры?

Только вот игра от него отвернулась. Умерев в образе транссексуала, Костя не удостоился даже заметки в какой-нибудь желтой газетенке. Вселенная сожрала очередную жертву, не поперхнувшись.

– Он оставил записку, – сказала Софья. – Я запомнила ее наизусть. «Видел ваши фотографии в телефоне Загорцева. Случайно. Бог вам судья. Я больше не хочу». И – все…

Полина поймала себя на желании успокоить эту несчастную, коснуться ее плеча, но не успела. Софья заговорила вдруг другим голосом, глухим и страшным:

– Ильичев раздавил нас – и меня, и Костю. Походя. Наступил – и забыл. Забрал все – и не дал ничего взамен. Он привык к тому, что все хотят чего-то получить. Он привык, что миром правят деньги и секс. Только забыл, что есть еще смерть. Про нее все почему-то забывают. До тех пор, пока она не постучится в дверь или не войдет без стука…

От безумного смеха Софьи кожа Полины покрылась мурашками.

Она бросила взгляд на Тимофея, просто чтобы убедиться: он все так же спокоен и бесстрастен. Потому что, если и ему сделается не по себе – значит, все. Что-то где-то в мироздании безнадежно сломалось.

Но Тимофей был Тимофеем. И от его взгляда, по-прежнему не выражающего никаких эмоций, Полине немного полегчало.

– Я пришла и упала Ильичеву в ноги, – сказала Софья. – Просила, чтобы помог мне найти работу, хоть как-то зацепиться в Москве. Думала, не смогу, но это оказалось неожиданно просто. Умолять и плакать, когда на самом деле хочется схватить нож и бить, бить – до тех пор, пока не останется ничего, кроме кровавого месива! Ильичеву это нравилось. Он любил, когда унижаются. Любил, когда умоляют.

– Ильичев взял на работу девушку, муж которой покончил с собой из-за того, что он выгнал его с шоу? – уточнил Тимофей.

Софья посмотрела на него с удивлением.

– Что?.. О, не-е-ет! Он взял на работу девушку, которая бросила своего неудачника-мужа и решила делать собственную карьеру. О смерти Кости Ильичев не знал. Никто не знал, я об этом позаботилась. Ильичев взял девушку, которая по-прежнему обожала его и провожала влюбленными взглядами. У меня это хорошо получалось. К тому же «взял на работу» – не совсем верно. Всего лишь замолвил за меня словечко в студии, там как раз искали помощницу гримера. А я по профессии – косметолог, работала в салоне красоты. Я, естественно, сделала все для того, чтобы Ильичев потерял ко мне всякий интерес. Вернула подруге туфли, изменила прическу, – Софья коснулась коротко остриженных волос. – Хотя, по правде говоря, потерять его интерес было совсем не трудно. – Она нервно рассмеялась. – Столкнувшись со мной в коридоре через месяц после Костиной смерти, этот надутый индюк меня попросту не узнал.

– Но убить одного Ильичева вам показалось мало. Верно?

– Моего мужа убили двое, – отрезала Софья.