— А дальше, — продолжил он после небольшой паузы, — появилась эта многообещающая работа в Vallen, возвращение в Осаку. Я проходил мимо этого дома, наверное, сотню раз, — Его взгляд стал отрешенным, — я даже видел её несколько раз, издалека, — его голос еще сильнее задрожал, — я останавливался, уже было направлялся к ней, но ноги словно врастали в асфальт. Сердце колотилось так сильно, что я боялся, что оно выпрыгнет.

Я сидел перед ним и слушал, сейчас я ничем не мог ему помочь, ему нужно было выговориться, сколько же лет он это держал в себе.

— Я представлял, как стучу в дверь, она открывает, — он отпил из стакана газировки, поднеся его ко рту трясущимися руками, — она открывает, смотрит на меня. И говорит всё то, что говорила мне моя мать все эти годы. Что я ей не нужен, и знать меня не хочет, и вообще, что я тут делаю.

Он закрыл глаза, его всего трясло.

— Я не мог, просто не мог, — он хрипло произнес, — я боялся, что не выдержу этого, что расплачусь на пороге. Как тот, маленький мальчик, который так и не понял, почему в один момент лишился бабушки и дедушки.

Он открыл глаза. В них не было слез, зато ясно читалась глубокая, еще детская боль, и страх. Страх быть снова отвергнутым.

Как же невыносимо больно должно было быть ему, если пришлось сейчас обнажить самую уязвимую часть своей души передо мной, таким по сути малознакомым человеком.

— Каору, — я решил, что в такой момент лучше всего обратиться по имени, — твоего деда нет в живых вот уже несколько лет, а если я правильно понял, именно он был причиной того скандала.

Сато резко вздрогнул, глаза расширились, пусть его и лишили родни на столько лет, но они всё равно были ему дороги.

— Твоя бабушка, Сато Каойки, — произнёс я осторожно и после небольшой паузы продолжил, — она одна, совсем одна. И часто вспоминает и о сыне, и о внуке. О своей семье, которая уехала далеко, и так и не вернулась. И всегда вспоминает об этом с такой тоской. И бережно хранит фотоальбом, в котором со снимка на неё смотрит её повзрослевший внук Каору.

Лицо парня медленно теряло остатки цвета, становясь мертвенно белым, губы беззвучно шевелятся. Рука разжимается, он роняет стакан, но не замечает этого.

В его глазах читается непостижимость услышанного. Весь его мир, сплетённый матерью и построенный на страхе отвержения, рушится. «Она скучает по мне?» — этот вопрос написан у него на лице, но он не может его выговорить. Он смотрит на меня как на призрака, принесшего весть из другого измерения.

— Откуда? — раздался едва слышный хриплый шепот, — откуда ты знаешь? Как ты можешь всё это знать?

— Я живу по соседству, — ответил я, — мы подружились, она даже присматривала за моей собакой, когда мне это было нужно. Мы иногда пьем чай. Она хорошая женщина, и очень одинокая.

Молчание повисло тяжелым, но уже иным грузом. Не грузом страха, а грузом осознания упущенных лет, несправедливости, боли, которую причинили всем — и ему, и ей. Каору медленно опускает лицо в ладони. Его плечи начинают слегка трястись. Он не рыдает громко, но тихие, сдавленные всхлипы периодически вырываются сквозь пальцы. Годы сдержанности, контроля, «идеальности» дали трещину. Он плачет о потерянном времени, о дедушке, которого больше никогда не увидит, о бабушке, к которой боялся подойти, и о том мальчике, который верил страшным словам.