Я не стал оправдываться, а сразу перешёл в контратаку, холодную и точную, как ему и нравилось. Коротко, без эмоций, как отчитывался бы Кайто, я изложил факты. Инцидент с машиной, целенаправленный наезд. Моя паранойя, оказавшаяся инстинктом самосохранения, и, как следствие, контрнаблюдение как единственная логичная превентивная мера.

Фудзивара выслушал, не перебивая. Его лицо не дрогнуло. Он лишь медленно покачал головой, когда я закончил.

— Это не смягчит удар, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на раздражение. — Это его только усугубит. Слежка за членом семьи — для клана это не просто самооборона, это объявление войны. Ты, сам того не желая, уже вступил в игру, где ставки выше, чем твоя жизнь. Ты подписал себе приговор, просто начав за ним следить. Даже если ты прав на все сто. Особенно если ты прав.

Он сделал ещё один глоток своего отвратительного кофе, поморщился и продолжил молчать, вращая в толстых пальцах салфетку и скручивая её в тугой жгут.

— Прямой путь — смерть. Ты же не хочешь, чтобы тебя вывезли из его логова в чёрном мешке? — наконец выдохнул он, и в его голосе прорвалась неподдельная, старческая усталость.

Я не ответил сразу. Я позволил тишине повиснуть, и лишь потом медленно произнёс:

— Что, если я не пойду прямым путём? Что, если я приду к нему не как обвинитель, а как проситель?

Фудзивара замер. Руки прекратили крутить салфетку, и он уставился на меня, пытаясь разглядеть в моём лице признаки безумия.

— Я явлюсь к Риоте лично, — продолжал я, — Но не с обвинениями, а с подношением. В знак глубочайшего уважения. Я скажу ему следующее: 'Мураками-сама, на меня было совершено покушение. Мою жизнь попытались отнять. Я человек совершенно чужой в вашем мире, но я знаю одно: у каждой реки есть своё начало, а у каждого дела — свой хозяин. И, прежде чем поднять шум, обратиться в полицию или нанять ещё больше охранников, я счёл своим долгом прийти к Вам, как к патриарху этих улиц.

Я видел, как выражение лица Фудзивары постепенно меняется: от недоверия к любопытству, от любопытства к пониманию.

— Я скажу ему, что вёл своё маленькое расследование, исключительно чтобы найти виновного. И к своему величайшему изумлению и огорчению, — я сделал паузу, вкладывая в эти слова всю горечь искреннего недоумения, — я обнаружил, что следы ведут к человеку, носящему Вашу фамилию. К Вашему племяннику, Мураками Кэзуке.

Я откинулся на спинку стула, давая ему прочувствовать мои слова.

— Я не буду ничего утверждать, не буду тыкать пальцем. Я просто почтительно положу перед ним всё, что у меня есть. Запись, фотографии. И скажу: 'Я не смею делать выводов. Я не смею верить глазам своим. Возможно, это провокация против меня, или, что страшнее, против Вас и Вашей семьи. Я принёс это Вам, потому что только Вы, Мураками—сама, имеете мудрость и право разобраться в этом деле и вынести свой вердикт. Я всего лишь проситель, ищущий справедливости у источника власти.

Фудзивара сидел, не двигаясь, и его лицо было бледным.

— Вы… ты вообще понимаешь, на что подписываешься? — прошептал он. — Это как поднести зажжённую спичку к бочке с порохом, стоя по колено в бензине.

— Я понимаю, — внутри у меня всё пересохло. — Но это единственный способ не получить пулю в лоб сразу после первых слов. Я не приношу ему плохую новость. Я приношу ему возможность. Возможность проявить величие, справедливость, мудрость. Я лью ему в уста мёд, под которым скрывается самый горький яд.