Он медленно поднял глаза. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни презрения. Была лишь холодная, всеведущая пустота ледника, который видел тысячи таких, как я, и который переживёт еще тысячи.

— Садись, — сказал он, и это не было приглашением. Это был приказ, облечённый в форму вежливости, от которой становилось ещё опаснее.

Я прошёл к креслу. Сесть означало признать его власть, но стоять — означало бросить вызов. Я сел, положив руки на колени, стараясь дышать ровно и глубоко, чтобы сердце не вырвалось из груди.

Молчание затягивалось, он снова изучал меня. Его взгляд был физически осязаемым, будто тончайшие щупальца касались моего лица, шеи, рук, считывая каждое микродвижение мышц, частоту дыхания, биение пульса в висках. Я чувствовал себя подопытным под стеклом в кабинете безумного ученого.

— Мураками-сама, — начал я, и мой голос прозвучал чуть грубее, чем я хотел. — Благодарю Вас за возможность быть выслушанным. Я понимаю, что мой визит — неслыханная наглость для человека со стороны.

Он молчал, только его глаза, эти два обсидиановых осколка, слегка сузились, давая мне понять, что я могу продолжать.

— Я пришёл к вам не с обвинениями, — продолжал я, вкладывая в слова всю подготовленную с Фудзиварой почтительность. — Я пришел как проситель, ищущий мудрости и справедливости у того, кто является их источником в этом городе.

Я медленно, без резких движений, достал из внутреннего кармана пиджака тонкий конверт. Положил его на край гигантского стола, на идеально отполированную поверхность темного дерева.

— На мою жизнь было совершено покушение, — голос мой окреп, и в нём зазвучали стальные нотки. Я не жаловался, но констатировал. — И в ходе своего скромного расследования я, к своему величайшему изумлению и огорчению, обнаружил, что следы ведут к человеку, носящему Вашу уважаемую фамилию.

Я отодвинул конверт кончиками пальцев точно к центру стола, на расстояние вытянутой руки главы клана.

— Я не смею делать выводов, как и не смею верить глазам своим. Возможно, это чудовищная провокация против меня. Или, что страшнее, — против Вас и Вашей семьи. Я принёс это Вам, потому что только Вы, Мураками-сама, имеете право и владеете мудростью разобраться в этом деле и вынести свой вердикт.

Я откинулся на спинку кресла, убрав руки с стола, демонстрируя полную открытость и отсутствие угрозы. Моя роль была сыграна, теперь — его ход.

Риота не двигался, и, казалось, даже не дышал. Затем его рука неспешно, как будто нехотя, потянулась к конверту. Он взял его, как берут ядовитую змею, у которой нужно отсечь голову.

Он вскрыл его ножом для бумаги, стилизованным под миниатюрную катану. Достал фотографии, и медленно разложил их на столе. Снимки, сделанные Кайто, были превосходного качества: не только сами лица, но и эмоции Кэдзуки и Амано отлично «читались».

Он просматривал снимки один за другим. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Ни тени удивления, ни вспышки гнева. Он изучал их, как археолог изучает древние черепки — с холодным, немного отстранённым интересом.

Затем он отложил фотографии, взял маленькую, ничем не примечательную флешку. Наклонился к своему компьютеру, в отличие от окружающих предметов интерьера, весьма современному. Вставил носитель, и его пальцы, несмотря на почтенный возраст, коснулись клавиатуры легко и уверенно.

На огромном мониторе перед ним включилось видео. Та самая запись со звуком, с голосом Амано, холодным и циничным, который и произнёс, что «непредсказуемость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить…».