— Я же предупреждал! — голос явно принадлежал самому главному мастеровому — Морите Дэйчи. — Говорил же, аккуратнее! Почему упор не проконтролировал? — он явно обращался к кому-то за кадром, но окончания слов терялись за междометиями и ругательствами, сыпавшимися градом, точными и уничтожающими, которыми прораб сыпал так филигранно, что я и сам заслушался. — Отвечай, тебе говорю, ты там живой? Если живой, я тебе сейчас покажу! Где твои глаза были, а⁈ В заднице⁈

— Да живой я, живой, босс! — голос виноватого «бойца» был полон ярости и адреналина, и в то же время облегчения, — отскочил в последний момент. Упор был, там кладка частично осыпалась, вот балку и повело. Чуть не придавило!

По площадке прокатился почти слышимый, коллективный вздох облегчения — громче, чем мог бы быть в этом грохоте. Руки ребят дрожали, лица под касками и масками были белы как мел. Но что-то переломилось, словно страх, ранее сковывавший их движения, сменился слепой, безумной яростью. Яростью выживших, которых смерть лишь лизнула, но не забрала.

— Давай! — проревел кто-то из команды, и голос его был хриплым от напряжения, но не сломленным. — Режь дальше, старик, еще немного! Добьем эту падаль!

И работа продолжилась. Часы тянулись с невыносимой, адской медлительностью, каждая минута казалась вечностью, наполненной скрежетом и криками, и только таймер с методичностью робота отсчитывал всё более и более уменьшавшиеся цифры.

Наконец, сквозь завесу пыли, явилось чудо, рожденное не из света, а из грязи и металла. По периметру нашего проезда высились шесть металлических «ног», чьи хромированные стальные поверхности сияли в полумраке стройки едва уловимой, но всё же надеждой. Они стояли, как исполинские стражи, принявшие на себя тяжесть неба. Рабочие, изможденные до предела, сгорбленные, но не сломленные, покрытые слоем пота, сажи и металлической пыли, превратившиеся в живые статуи из серого камня, с глазами, красными от напряжения и дыма, стояли возле них, опираясь на инструменты или просто друг на друга. Воздух рвал лязг тяжелого металла о бетон, мощные домкраты выравнивали последние сантиметры навеса.

Голоса, уже хриплые от усталости, но всё одно полные ярости, доносились даже сюда:

— Давай! Сюда! Быстрее! — Сугиями стоял в отдалении, очевидно после случившегося ранее «недоразумения» его прогнали куда подальше. — Закрепляй, черт тебя побери! Теперь они всё выдержат!

Прораб Морита медленно приблизился к камере Сугиями. Его шаги были тяжелыми, но неуклонными, а лицо стало неподвижной маской из засохшей грязи, въевшейся сажи и немой усталости. Но в одном прищуренном глазу, сквозь пелену измождения, горела не гаснущая искра, холодная, граничащая с одержимостью. Он вытер лицо ветошью, превратившейся в черную, маслянисто-кровавую тряпку (свежий порез на губе сочился, смешиваясь с грязью), и его хриплый голос прозвучал с пугающей непоколебимостью:

— Канэко-сан, все подпорки теперь стоят как скалы. Сейчас уберем остатки этого «аппендицита», — Он сделал паузу, сплёвывая невидимую грязь. — Самый последний, на самом верху. Он там держится за счет арматуры, но я не хочу рисковать. Если этот гад решит сверзнуться вниз, когда трал будет проезжать под ним, может случиться казус, а я такого не могу допустить. — Его взгляд уперся прямо в объектив, будто стараясь увидеть меня сквозь экран. — Минут через двадцать ваша дорога будет открыта. Но мы тут ещё задержимся, надо после себя и порядок навести. Не любим мусорить.

Он оскалился, обнажив черный провал на месте отсутствующего зуба, остальные зубы казались невероятно белоснежными на фоне закопченного лица.

— Молитесь своим бумажным богам, белоручки, — он захохотал и пошёл обратно, в ту стихию, в которой буквально царствовал, и принадлежностью к которой так гордился.