Изменить размер шрифта - +

Не без основания! Ибо Тома, не шелохнувшись ни вправо, ни влево, обеими руками взялся за рукояти пистолетов, заложенных у него за поясом. И вдруг, выхватив их сразу, он выстрелил так быстро, что послышался один лишь звук, и так метко, что оба матроса упали с раздробленными черепами.

 

 

Тогда Тома Трюбле, скрестив руки, отступил к груде коек и, опершись на нее, повернулся лицом к своему экипажу. Никто, кроме него, не шелохнулся, и все смотрели на него с ужасом. Он вскричал:

— Ребята! Я убил двоих! Я убью и двадцать, и сорок! Но знайте, что пока я жив, я не потерплю на своем судне ни одного смутьяна! Мой пистолет не погрешит против всех, кто погрешит против меня. На места все! А что до раздела добычи, то я один над ней хозяин и решу, как мне заблагорассудится.

Оба трупа валялись в крови. Он указал на них пальцем.

— Эту падаль сейчас же повесить за шею к реям! Так каждый узнает мой суд, скорый и справедливый. Ступайте!

Матросы не стали мешкать.

 

* * *

Тома Трюбле, оставшись один посреди палубы, поднял сначала глаза, чтобы самому посмотреть на то, что он назвал скорым и справедливым судом. В таком положении и застал его Луи Геноле, в свою очередь возвратившийся с призового судна, на котором сменил, как должно, команду.

Гнев Тома походил на те спокойные реки, уровень которых поднимается понемногу незаметно для глаз и которые, однако же, вздуваются сильнее, чем стремительные потоки, и, наконец, разливаются с большей яростью и заполняют землю шире и надолыпе. Так и теперь гнев Тома Трюбле продолжал усиливаться и расти, хотя всякий признак мятежа уже испарился. И когда Луи Геноле, подойдя к нему, счел наилучшим выразить свое одобрение словами:

— Конечно, ты хорошо поступил!

Тома ответил ему только каким-то глухим рычанием:

— Молчи!

И помощник замер рядом с капитаном, не смея дохнуть.

Лишь спустя долгий промежуток времени, Тома, обуздав свою ярость, смог произнести несколько слов, обращаясь к Луи:

— Как ты думаешь? Не лучше ли было бы повесить их дюжину?

— Брось! — сказал Луи, — у нас всего-то сто человек. К тому же они храбро сражались сегодня и заслуживают снисхождения. Не забудь, что они бунтовали не против тебя.

— Черт возьми! — закричал Трюбле, — если б это когда-нибудь случилось, то я бы вот этой самой рукой поджег бы крюйт-камеру.

— Ладно! — одобрил Геноле спокойно. — Однако же, как ты решил относительно раздела добычи? Видишь, Флибустьер подымает паруса и направляется сюда.

Он прибавил сквозь зубы:

— Я говорил, что этот паршивец нам принесет несчастье!

Он перекрестился. Тома Трюбле размышлял.

— Относительно раздела добычи вот как, — сказал он наконец. — Она нам одним принадлежит, так как мы одни ее добыли. Но с другой стороны, Краснобородый нами руководил в этом деле, и должен быть за это вознагражден. Поэтому вот как я поступлю: одну треть этого серебра мы оставим нашему судовладельцу, одну треть — нашему поставщику, рассчитав, сколько мы истратили в Тортуге и в других местах. Остающаяся треть — треть наша с тобой и наших людей; из нее я оставлю только твою и мою долю, а все остальное отдам англичанину вместе с самой паташей в придачу. Это ему будет хорошей платой за труды, а нашим ребятам — хорошим наказанием за их мятеж. Поэтому, если они хотят разбогатеть, им надо будет еще посражаться.

Так и было сделано, как сказал Тома Трюбле. И никто не посмел ворчать на «Горностае». Все прочие немало восхищались. Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, довольный своей долей, повсюду расточал похвалы малуанцам, а больше всего их начальнику.

Быстрый переход