|
Все это стоило денег. Но корсарам трудно было этим воспользоваться. Поэтому на «Летучем Короле» решили побросать за борт все, что они завоевали ценой собственной крови, ибо многие из них были ранены, а иные убиты. Напротив, паташа оказалась груженной одним чистым серебром в слитках. И хотя его было меньше, чем они ожидали, все же эта добыча была гораздо ценнее и удобнее для сбыта.
Тогда среди команды малуанцев разгорелся спор. Одни, основываясь на договоре, заключенном «Летучим Королем» и его капитаном, хотели оставить англичанам часть слитков, приходящуюся на их долю. Другие, ссылаясь на то, что «Горностай» один атаковал и захватил паташу, считали, что с «Летучим Королем» надо произвести раздел одного только гукара, взятого соединенными усилиями обоих корсаров.
Слово за слово, спор перешел в ссору и чуть не кончился еще хуже. С обеих сторон послышались угрозы. Между тем Тома Трюбле и Луи Геноле все еще оставались на борту паташи, где приводили в порядок добычу и запирали пленных в надежное место.
Вдруг, когда всего меньше этого ожидали, на «Горностае» раздался пистолетный выстрел. Луи Геноле, следивший в это время за тем, чтобы люк, куда столкнули ватагу еще целых и невредимых испанцев, был хорошо задраен, поднял голову и навострил уши. Тома Трюбле, более подвижный, выскочил из трюма, наполненного серебряными слитками, где он занят был точной расценкой добычи, и поскакал по трапам на фор-кастель паташи, чтобы лучше и с первого взгляда разобрать, что происходит на борту его фрегата.
Он действительно разобрал, что экипаж разделился на два лагеря и готов перейти врукопашную. Стрелявший, едва не задевший своего товарища, стоял посреди палубы, а пистолет еще дымился у его ног, так как он бросил его, торопясь обнажить палаш.
— Эй вы! — крикнул Тома Трюбле.
Перепрыгнув с бака на бушприт, с бушприта на блинд-рей, пользуясь каким-то топенантом, обрубленным снарядом, на котором он раскачался, как на качелях, чтобы, зацепившись за снасти, в две секунды оказаться на собственном борту, он попал в самую гущу свалки. Ему надо было быть, если можно так выразиться, хорошим канатным плясуном, так как оба судна, все еще связанных несколькими энкердректовами, просто стояли на плаву друг возле друга, но не были хорошенько сошвартовлены. Так что команда, узрев вдруг своего капитана ближе, чем ей того хотелось, была поражена и обалдела. Стрелявший, который только что орал и махал высоко поднятым палашом, первый опустил руку и замолчал, оставшись с разинутым ртом.
— Что это? — сказал Тома.
Он побледнел от сдерживаемого гнева. Но владел собой. За три с лишним месяца, что они вышли из Доброго Моря и до сегодняшнего сражения, которое было первым сражением «Горностая», на его корабле ни разу не поднималось мятежа. Так что матросы, хоть и хорошо знали своего Трюбле и чувствовали, что он сумеет, когда понадобится, наказать как должно, никогда до сих пор не имели случая убедиться в его строгости. Они приготовились к худшему, но уже готовы были успокоиться, видя его таким бесстрастным и не возвышавшим даже голоса.
— Что это? — повторил Тома Трюбле так же сдержанно.
Кто-то, успокоенный этим хладнокровием, решился выступить немного вперед и разъяснить положение вещей. Он был из того лагеря, который требовал раздела с англичанами всей добычи. Стрелявший матрос был другого лагеря. Слыша объяснения своего противника, матрос этот, забыв даже вложить в ножны свой палаш, также выступил вперед и начал возражать.
Тома Трюбле, слушая их, казалось, не сердился. Однако же он не ответил ни слова ни тому ни другому. И оба, обеспокоенные таким молчанием, скоро начали запинаться и, наконец, умолкли.
Тогда Трюбле, взглянув на них, спросил:
— Это все?
Они утвердительно кивнули головой, испытывая все больший страх, и не без основания. |