— Он нас устраивает, — ответил без колебания Тома Трюбле, говоря за себя и за Луи Геноле.

После чего Краснобородый, покинув «Горностай», возвратился на своего «Летучего Короля». Затем оба судна, снявшись с якоря, вместе отошли от острова Тортуги.

* * *

Теперь они стояли у острова Роатана, одного из островов Байя, чтобы пополнить запас воды и не пропустить выхода паташи и гукара, которые должны были, выйдя из устья, приблизиться к Роатану, раньше чем подняться к северу, чтобы обогнуть мыс Коточе, что является правильным путем в Европу. И Тома Трюбле вместе с Луи — одни в своей кают-компании, с глазу на глаз — кончали свой полуденный обед, состоявший из солонины, очень жесткой, сушеных турецких бобов, которые моряки называют фасолью, и сухарей, еще тверже мяса. Кончив есть, Тома, добрый католик, запел хваление Захарии, потом Magnificat. А Луи, ему подпевавший, добавил еще Miserere. Они поступали так, как принято поступать на всех христианских корсарских судах, чтобы освятить всякую трапезу. Помолившись оба таким манером, они дружелюбно взглянули друг на друга.

— Нравится мне это, — сказал капитан. — Когда поешь такие песни, те же, что поют у нас в церквах, то родина кажется ближе.

— Да, — сказал Геноле.

Он больше ничего не прибавил. Озабоченный лоб его нахмурился.

— Что с тобой? — спросил Трюбле, внимательно глядя на него.

— Ничего.

— Будет! А я тебе говорю — что-то есть.

— Да нет же.

— Есть! И, разрази меня Бог, по-моему, нам с тобой нехорошо таиться друг от друга.

— Ладно, — сказал Геноле. — Если уж ты так дело повернул, так я тебе расскажу. Потом сердись, если хочешь. Со мной то, что, по-моему, все это наше предприятие не гоже для добрых католиков. Тома, капитан… послушай… и после сам поразмысли: мы с тобой честные и добрые католики, что мы тут делаем в компании с этим англичанином, нехристом, наверно, и гугенотом, если не хуже? Мы станем гнаться за испанцами и драться с ними, добрыми и честными католиками, как и мы, и подданными короля, у которого с нашим королем сейчас дружба. Порядочное ли это дело? А потом кто для нас, малуанцев, привычные враги? Кто поклялся в случае, если им удастся захватить наш город, не оставить в нем камня на камне, чтобы отомстить за все поражения, которые они терпели при своих набегах на нас? Ты знаешь кто, Тома? Это англичане, а вовсе не испанцы. И раз ты требуешь, я тебе скажу откровенно: не нравится мне видеть у себя на траверзе английское судно в дружбе с нами.

— Терпение, — сказал Тома Трюбле.

Он налил себе и своему помощнику две полных чаши того рома из сахарного тростника, который продается по всей Америке, и которым они запаслись в Тортуге.

— Терпение! — повторил он. — Сперва выпей-ка это!

Он сам опрокинул свою чашу. После чего:

— Луи, милый мой, — начал он, — я не сержусь и с тобой согласен. Англичане? Ты думаешь, я их больше твоего люблю? Придет их черед, будь покоен, служить мишенью для наших пушек. Но пока что же делать, как не стараться прежде всего обогатить нашего арматора и самим обогатиться. Теперешний наш поход нам в этом поможет. Не все ли нам равно, будут ли такие-то гугенотами, а такие-то католиками, эти врагами, а те друзьями, раз у нас есть против них каперское свидетельство, по надлежащей форме составленное? Эх, будь что будет! И пусть скорее наступит день, когда мы сами будем арматорами и судовладельцами, вольными поступать, как нам заблагорассудится, и драться, с кем пожелаем!

Он снова наполнил обе чаши.