Тома наклонил голову и, пока молодцы, скорые в выполнении команды, подавали конец, спустился на палубу и пошел встретить ял. Приехавший, ухватившись за конец, карабкался по нему, ловкий, как обезьяна. Тома сердечно, как должно, подошел к нему, едва тот вступил на судно, и протянул ему правую руку, не забывая, впрочем, держаться левой за рукоять одного из пистолетов, заложенных за поясом.

— Ура! — крикнул иностранец.

У него тоже за поясом торчало два пистолета: он взял их оба за стволы и протянул Тома Трюбле в знак дружбы и союза. Потом он повторил:

— Ура!

После чего началось объяснение.

* * *

Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, из-за длинной бороды, которую он красил в ярко-красный цвет, на манер некоторых краснокожих, из какого-то дикого и варварского кокетства, был капитаном и владельцем брига, стоявшего вблизи «Горностая», каковой бриг, довольно жалкий, носил название «Летучий Король» и вооружен был всего лишь восьмью маленькими пушками. Слабость эта мало смущала Краснобородого, который привык твердить своей команде, что пятьдесят лет тому назад весьма знаменитый Петр Легран с четырьмя всего пушками и двадцатью восьмью флибустьерами взял на абордаж вице-адмиральский испанский галион, на котором было триста девяносто шесть человек и пятьдесят четыре бронзовых орудия. Чем крупнее неприятель, тем крупнее добыча, чем меньше команды, тем больше доля каждого. Умирают только раз, живут только раз, и надо быть круглым дураком, чтобы отказаться от хорошей жизни, боясь худого конца. Таковы были истины, которые исповедовал Эдуард Бонни, уроженец Бристоля в Англии и флибустьер.

Довольно высокий и толстый, хотя и помельче Тома Трюбле, он никому не уступил бы в храбрости, решимости и мужественной гордости. И двадцать уже превосходно выдержанных сражений на суше и на море показали всем американским землям, каков человек был Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый.

Тома Трюбле, который обо всем этом ничего пока не знал, не ошибся, однако же, и оценил флибустьера по достоинству. Чтобы потчевать его, отыскали на камбузе самое старое вино и подали его в чистом виде в самых больших кружках. Четверти часа не прошло, как уже оба капитана были лучшими друзьями и хлопали друг друга по ляжкам.

— Алло! — вскричал, наконец, Эдуард Бонни, вперяя в Тома Трюбле острый взгляд своих глаз, которые у него были так же черны, как борода красна. — Алло! Старый товарищ! Такой парень, как ты, да с такой бородой, не приходит к здещним берегам, чтобы собирать какао, табак или кампешевое дерево, разве только чтобы снять их с испанских судов, идущих из Новой Испании. Или я ошибаюсь? Пропади я пропадом, если ты не такой же корсар, как я флибустьер! А корсар и флибустьер могут столковаться и спеться. Ударим по рукам, матрос, и я тебе расскажу, какую штуку мы с тобой выкинем, как честные братья побережья.

— Посмотрим! — ответил предусмотрительный Тома Трюбле. — Матрос, мой друг, все это хорошо! Но что ты толкуешь про испанцев и про Новую Испанию? Ну да, я корсар, и готов с тобой плавать вместе, но только против одних голландцев, врагов короля Франции, а не против других народов, нейтральных, союзных или дружественных. В доказательство вот тебе мое каперское свидетельство. Я был бы пиратом, если бы ослушался. Прочитай пергамент.

— Алло! — закричал Краснобородый. — Что же ты думаешь, я читать умею? Дудки! Но наплевать! Голландец, испанец, дурак папист, дурак кальвинист, телячья шерсть, бычий волос, да где тут разница? Ты с ума не сошел, приятель? Что же, ты один, один среди всех здешних французов и англичан будешь поворачивать спину шайке кастильских обезьян, которые без милости и пощады жгут наши хижины и вешают наших людей, пока не настанет наша очередь вешать их людей и жечь их жилища?.