— Сама ты вот что знай: я здесь владыка, я один, после Бога, я всегда поступал и буду поступать так, как мне заблагорассудится; ты моя пленница и моя раба, пленницей моей и рабой ты и останешься, овладею я тобою или нет, безразлично; никогда я не возвращу тебя к твоим родным.

Она вскочила на ноги, прошла три шага ему навстречу, почти коснулась его и, смотря ему прямо в глаза, крикнула:

— Тогда тем хуже для тебя!

Он ответил:

— Тем хуже для тебя самой!

Затем он вышел, оставив ее одну в каюте, и снова запер дверь за собой. А сам отправился лечь в пустую теперь постель Луи Геноле.

III

Спустя три дня, при восходе солнца, фрегат в сопровождении галиона бросил якорь в гавани Тортуги под защитой пушек западной батареи и высокой восточной башни. На берег высыпало множество народа, чтобы полюбоваться небывалым призом и подивиться тому, как двадцатипушечный корсарский фрегат захватил линейный корабль, в четыре раза лучше вооруженный и в десять раз более сильный по типу. Особенно поражались, что после такого сражения, поневоле упорного, у «Горностая» не было ни одной порванной снасти, ни одной пробоины в корпусе. И присутствовавшие здесь флибустьеры, так же как и все другие моряки, привычные к морским битвам, чувствовали, как у них возрастает уважение, которое они давно питали к Тома Трюбле и его потрясающему искусству в боях.

Господин д’Ожерон, губернатор, не стал даже дожидаться, пока победитель явится к нему с визитом и засвидетельствует свое почтение. Он поторопился подъехать сам на своем вельботе к борту «Горностая» и радостно бросился в объятия Тома, приветствуя его и от собственного имени, и от имени короля, который не преминул бы возрадоваться, увидев, что один из его подданных, гражданин доброго города Сен-Мало — столь славного и верного — одержал такую победу над врагами государства. После чего покрытые славой Тома Трюбле и Луи Геноле и несколько их товарищей по оружию отправились с губернатором торжественной процессией поблагодарить, как должно, Бога к часовне, заменявшей на острове и церковь, и собор. Тома пожертвовал этой часовне все то, что вез с собой на галионе испанский архиепископ: богатые облачения — эпитрахили, мантии и ризы, и церковную утварь — кресты, дароносицы и чаши. Что касается самого архиепископа, то его заставили присоединиться к процессии и даже стать во главе ее, самому совершить богослужение и пропеть Те Deum в ознаменование поражения его сородичей. Он выполнил все это самым учтивым образом.

* * *

Попозже перешли к не менее важным делам. Вопрос о пленных пока был отложен. Удовольствовались тем, что свезли всех их на берег и поручили их охрану господину д’Ожерону, который наполнил ими свои тюрьмы, а самых здоровых поставил работать на своих плантациях. Все это до той поры, пока не определится общая сумма выкупа. С одним только архиепископом из Санта-фе обошлись очень милостиво: его выпустили на свободу и даже отвезли с почетом в испанский порт Сантьяго, на остров Куба. Архипастырь был этим очень тронут, хотя и заявлял, что его без ножа зарезали, потребовав с него выкуп в шестьдесят шесть тысяч испанских дукатов, равных ста тысячам французских ливров, и не уступая ни единого су, вместо того выкупа — в пять раз меньшего, который он вначале предлагал. Настоятели, каноники, архидиаконы и священники, сопровождавшие его высокопреосвященство, были все задержаны на Тортуге в качестве поручителей за выкуп. Исключение сделали только для прелестного мальчика из церковного хора, которого архиепископ усиленно просил оставить при нем «для помощи в богослужении», как он говорил. На это охотно согласились, тем более, что господин д’Ожерон через свою тайную разведку узнал, что этот столь любимый маленький певчий не кто иной, как собственный сын прелата.