Тем не менее Тома не захотел взяться сам за простое, правда, управление и ограничился тем, что дал свои наставления боцману. Тома остался в кают-компании и, облокотясь на нижний косяк порта, следил за уходящим вельботом помощника. Весла равномерно опускались в темную воду, и в поднимаемой пене плясал таинственный свет…

Когда вельбот скрылся из виду, когда на палубе «Горностая» утих топот босоногих матросов, брасопящих паруса, и замолк всякий шум, тогда, в глухой тишине уснувшего корабля, Тома выпрямился, отошел от порта, отцепил один из фонарей, висевших на бимсах кают-компании, и направился к запертой двери в капитанскую каюту.

Перед тем как войти, он приостановился, но всего лишь на мгновение…

II

Каюта была невелика, фонарь осветил ее всю. Желтый свет отразился от деревянных покрашенных стен. По закопченному подволоку заплясали тени. Блеснула медь иллюминатора.

Тома Трюбле бесшумно закрыл дверь и поднял фонарь, чтобы лучше видеть.

Две скамейки, шкаф, прикрепленный болтами в углублении внутренней обшивки между двумя шпангоутами, и койка составляли все убранство. Койка, узенькая кровать, стояла против шкафа и, подобно ему, была прикреплена болтами к стенке. Лежа на этой койке со связанными грубой прядью пенькового каната руками и ногами, спала пленница, очевидно, обессиленная усталостью и страхом. Свечной огарок, поднятый над ее лицом, не разбудил ее.

Она была прекрасна. Сон успокоил черты ее лица, недавно встревоженного и ожесточенного, и обнаружил ее юный, почти детский возраст. Вероятно, ей было лет шестнадцать. Может быть, и меньше. Но янтарный цвет ее кожи, твердые линии рта, четкие очертания носа с нервными ноздрями, иссиня-черный цвет волос — все отнимало у красивого лица детскую невинность и мягкую нежность. Тома, пристальнее вглядевшись в спокойную энергию этого девичьего лица, снова усомнился, может ли простая дочь мужчины и женщины таить в себе столько явной воли. И нет ли здесь скорее какой-нибудь чертовщины и колдовства. Невольно Тома поднял глаза к большому деревянному распятию, висевшему над кроватью — единственному украшению каюты, суровой, как келья монаха. Прибитая у подножия креста раковина заменяла кропильницу, и Тома никогда не^ забывал подлить в нее несколько капель святой воды, которые он брал из большой бутыли, освященной перед отъездом из Сен-Мало, по великой милости, высокочтимым епископом Никола Павильоном. Но под божественным изображением, под водой, очищающей от грехов, колдунья не могла бы так безмятежно спать… Ради вящей предосторожности Тома опустил в раковину пальцы правой руки и окропил спящую. Она вздрогнула, но даже не вздохнула. Одержимая бесом, конечно, стала бы корчиться, словно пронзенная каленым железом. Бесспорно, было доказано и ясно доказано: в пленнице не было ничего дьявольского.

Сразу осмелев, Тома положил свою сильную руку на нежное плечо. Внезапно разбуженная девушка сразу вскочила, но все же не вскрикнула, видно, она была не из тех бабенок, что визжат и пищат по всякому поводу и без всякого повода. Связанные руки очень мешали ей. С большим трудом ей удалось облокотиться. И все время она не спускала глаз с Тома, который, снова растерявшись, не знал сначала, что сказать, и довольно долгое время молчал.

В конце концов, он все же заговорил. Своим грубым малуанским голосом, ставшим под действием штормов в открытом море еще более хриплым и густым, он сказал:

— Кто ты? Как твое имя и где твоя родина? Откуда ты ехала и куда направлялась, когда я взял тебя в плен?

Но она не отвечала, продолжая по-прежнему пристально молча смотреть на него.

Погодя он снова начал расспросы.

— Как тебя зовут?

Она молчала.

Он добавил, говоря громче:

— Ты не понимаешь меня?

Она даже головой не покачала. Ни да, ни нет.

Смущенный, он несколько секунд колебался.