Погодя он снова начал расспросы.

— Как тебя зовут?

Она молчала.

Он добавил, говоря громче:

— Ты не понимаешь меня?

Она даже головой не покачала. Ни да, ни нет.

Смущенный, он несколько секунд колебался.

Но вдруг он вспомнил.

— Ну, еще бы нет! — закричал он рассерженно. — Ты меня понимаешь, раз ты давеча со мной говорила!..

В нем снова пробудилось любопытство:

— Эта «Смуглянка из Макареньи», которую ты тогда призывала на помощь… Кто она?

Сжатые губы скривились полуулыбкой высшего презрения. Но по-прежнему ответа не последовало. И тотчас же презрительное лицо, лишь на миг переставшее быть бесстрастным, сразу обрело всю свою невозмутимость.

Мало-помалу в сердце Тома, успокоившегося и похрабревшего, поднимался гнев. Рука его грубо тряхнула нежное плечо. Он закричал:

— Тебе что, язык надо развязать? Смотри! Я сумею это сделать! Недолго ты у меня будешь немую корчить, мавританка ты этакая и язычница!

Но на этот раз она вскочила, странно задетая этим оскорблением, и в свою очередь закричала:

— Неправда. Ты соврал своим собачьим языком, собака, собачий сын, вор, еретик. Я христианка по милости всемогущего господа нашего и представительством нашей Смуглянки! Да! Уж, конечно, лучшая христианка и католичка, чем такой разбойник, как ты!

Тома ответил не сразу. Тогда она приказала тоном королевы:

— Развяжи эту веревку!

И протянула ему свои связанные руки.

Подчиняясь какому-то таинственному внушению, Тома Трюбле, корсар, повиновался.

Когда девушка почувствовала, что руки ее свободны, она сжала слегка свои пальцы, очень тонкие и заостренные, чтобы восстановить в них свободное кровообращение. После чего она хотела было начать сама развязывать канатную прядь, опутывавшую ей ноги. Но сейчас же опомнившись, она только показала пальцем завязанный узел Тома:

— Развяжи еще эту веревку! — приказала она еще повелительнее.

И Тома опять-таки повиновался.

И вот она непринужденно села на кровати, как в удобном кресле, а Тома Трюбле стоял перед ней. Теперь она задавала ему вопросы, и он покорно ей отвечал.

Она начала свой допрос так же, как и он хотел было начать:

— Кто ты? Как твое имя? Где твоя родина?

И он на все это ей ответил, и его гордость мужчины и господина не восстала против такой странной перемены ролей. Она же — пленная, побежденная, находясь во власти победителя, — услышала без волнения страшное имя, наводящее ужас на всю Вест-Индию: Тома Трюбле… Но теперь, может быть, меньше его презирая или довольная тем, что ей удалось так скоро укротить такого врага, она говорила и отвечала, хотя еле-еле, на вопросы, которые он снова начал почти застенчиво ей задавать.

Ее зовут Хуана. Ей семнадцать лет… Семнадцать, да, а не пятнадцать… что в самом деле. Он принимает ее за девочку? Она родом из Севильи, чистейшей андалузской крови… Дочь гидальго. В Севилью она направлялась на галионе, чтобы выполнить данный обет, и затем должна была снова вернуться в Вест-Индию, где живет вся ее семья… Как имя этой семьи… Это слишком благородное имя, чтобы произносить его в этом разбойничьем вертепе. Ее родители… Это знатные господа в прекрасном городе, откуда вышел галион, — Сиудад-Реале, в Новой Гренаде, в таком богатом и могущественном городе, что ни один из европейских королей не мог бы ни купить его, ни завоевать. И, конечно, гораздо почетнее быть губернатором этого города или наместником, чем таскаться по морю с бандой диких пиратов, грабя и избивая честных людей на каждом встречном корабле.

Не обращая внимания на оскорбления, Тома спросил:

— А твои родители ехали с тобой? Взял я их в плен? Или убил?

Но она залилась горделивым смехом:

— Сумасшедший!.