Он захохотал еще громче; затем, подойдя к малуанским канонирам, возившимся над картузами и снарядами:

— Живо! — крикнул он. — Давайте залп! Затем хватайте все топоры, пики и палаши! Я вам отдаю на растерзание этого голландца, ребята! Берите его!

* * *

Но, говоря так, он думал, что обращается к своим недавним флибустьерам или к прежним корсарам; и те, и другие с одинаковой радостью сражались вдесятером против ста, и те, и другие одинаково готовы были или победить или погибнуть. Но теперешний его экипаж был другого рода: хорошие ребята, правда, и малуанцы, но все же мирные ребята, торговые, а не военные моряки, лишь в случае необходимости проявлявшие свою храбрость. Поэтому, когда Тома им предложил взять на абордаж корабль втрое больший, чем фрегат, они заколебались.

И Тома заметил их колебание.

Одним прыжком отскочил он к груде абордажных сеток и, прислонившись к ней спиной, оглядел всех своих матросов. Два стальных пистолета блестело в его вытянутых руках.

— Собаки, трусливые собаки! — завопил он, страшный в своей ярости. — Слушайте меня! Вы беднее Иова, — я богаче Креза. У вас здесь, кроме собственной грязной шкуры, ничего нет, — у меня, в капитанском рундуке, — семьсот тысяч ливров золотом. Ваши жены и девки в тепле, в ваших деревнях, моя — здесь, у меня, а кругом свищет картечь! Однако же это я только что пожелал вступить в этот бой, в котором я ничего не могу выиграть — и могу все потерять. Но теперь вы будете драться, клянусь в этом своим кровавым флагом, который вьется там! Собаки, трусливые собаки! На абордаж! На абордаж! Или я, я сам, вот этими руками…

Он не договорил. Глаза его, метавшие молнии, говорили за него, а поднятые в обеих руках пистолеты самым понятным образом поясняли угрозу.

В это время несколько голландских матросов, выбравшись из груды парусов и снастей, свалившихся на палубу, стали собираться на баке и открыли по матросам «Горностая» энергичную стрельбу из мушкетов. При первом залпе упало четыре малуанца. Очутившись между этими мушкетами и пистолетами Тома и воочию убедившись, таким образом, что смерть повсюду и что, стало быть, остается, волей-неволей победить или умереть на месте, кроткие бараны пришли в ярость. Нагнув головы, ворча от страха и от гнева, они бросились на приступ корабля, огромный корпус которого возвышался над фрегатом подобно тому, как собор возвышается над пристроенным сбоку церковным домом. По счастью, обвалившийся и спутавшийся рангоут образовал сходни. И морякам нетрудно было взойти по ним. Не прошло и четверти минуты, как Тома, оставшийся один на опустевшей палубе, увидел, что ребята уже на неприятельском баке и, в порыве яростного отчаяния, кидаются на голландцев.

Тогда Тома, на время успокоившись в этом отношении, взобрался на кучу каких-то обломков и осмотрел поле битвы…

* * *

Положение не ухудшилось. Напротив, Тома увидел прежде всего конвоируемые суда, продолжавшие отступать и значительно теперь удалившиеся. Их можно было уже считать спасенными, так как бой еще продолжался около господина де Габаре, по-прежнему задерживавшего своими двумя кораблями пятерых голландцев, из которых ни одному еще не удалось высвободиться из этих крепких объятий. А с другой стороны, из прочих четырех неприятельских судов, атаковавших «Прилив» и «Горностай», тоже ни одно не было в состоянии успешно преследовать удачливый караван: каждый фрегат сцепился, корпус к корпусу, с двумя противниками, а оба остальных, получившие по залпу с «Горностая», метко направленному в рангоут, потеряли кто грот, кто фок-мачту и слишком ослабили свой ход, чтобы отныне считаться опасными преследователями. Несчастный «Прилив», по правде сказать, был в тяжелом положении, потому что его командир не сумел так удачно, как Тома, взять на абордаж голландца.