|
Несчастный «Прилив», по правде сказать, был в тяжелом положении, потому что его командир не сумел так удачно, как Тома, взять на абордаж голландца. Но каким ни казался он теперь разбитым и побежденным, выдержав на таком близком расстоянии ужасный обстрел противника, королевский фрегат все же так крепко сплелся и как бы спутался с этим противником, что тот на добрый час времени не мог рассчитывать освободиться от него и возобновить погоню.
— Все идет наилучшим образом, — крикнул развеселившийся Тома, обращаясь к Луи, все еще стоявшему на своем посту, у гакаборта, перед рулевым… В то время, как он это кричал, открылась дверь ахтер-кастеля, и появилась Хуана.
* * * Хуана, прекрасная в своем лучшем парчевом платье и так причесанная, напудренная и накрашенная, словно она собралась на бал, а не в сражение, очень спокойно вышла на палубу. Там и сям раздавались выстрелы. Пули, гранаты и картечь свистели повсюду. Но, очевидно, при осаде Си-удад-Реаля девушка привыкла к этой музыке, так как она ничуть не обратила на нее внимания и подошла к Тома, у которого дух захватило от волнения, когда он увидел, какой опасности она подвергается. — Ну, — сказала она, — вы еще не кончили? Неужели вы еще не захватили это судно? Тома, неподвижный и как бы окаменевший, пристально смотрел на нее. Она пожала плечами и сделала скучающую гримасу: — Как долго! — продолжала она. — Какое жалкое сражение! Вы-то, прежде всего, что вы тут один делаете? Он снял свою шляпу с пером, низко поклонился и бросил шляпу на палубу. — Я иду, — коротко сказал он. И размеренным шагом, так же, как шла она, он прямо направился к неприятельскому кораблю и поднялся на него, — не торопясь, спокойно, не вынимая шпаги из ножен. Как раз в этот миг голландцы, объединившись, наконец, и выпутавшись из баррикад, образованных упавшим такелажем, начали теснить с барабанным боем малуанских ребят, которых было втрое меньше. «Горностай» в свою очередь не на шутку рисковал быть взятым на абордаж. Но на фор-кастеле, позади готовых бежать матросов, внезапно выросла фигура Тома… Он крикнул: — Ягненок, на подмогу!
И, сменив свое спокойствие на самую ужасную, самую смертельную ярость, он кинулся в гущу врагов и таким отчаянным образом стал рубить, колоть и колотить, что даже храбрейшие отступили, и картина боя сразу переменилась. Тома, опьяненный пролитой кровью, увлекая своих, в одно мгновение одержал верх. Как недавно на галионе, он вскоре оттеснил побежденных спереди назад и затем спихнул их в беспорядке с палубы в грот-люк, куда они все устремились, голося от ужаса. И сам он устремился туда за ними, продолжая кричать во все горло: — Ягненок, на подмогу! Ягненок! Ягненок!
VI
В тот же вечер при заходе солнца городское население Гавра, привлеченное гулом отдаленной канонады на свои стены и молы, увидело редкую и славную картину: фрегат, почти совсем лишенный рангоута, еле-еле входящий в порт под несколькими лоскутками парусины, и на буксире у него — два линейных корабля, оба оголенных, как понтоны. Это была какая-то тройная развалина, передвигавшаяся с большим трудом. Но над этой развалиной развевалось тридцать флагов, продырявленных насквозь наподобие тонких кружев, тридцать героических флагов, которыми адмирал-победитель торжественно расцветил свои победоносные обломки. Горожане, крича от восторга, скинули свои шляпы в знак приветствия этим флагам. То были королевские флаги из белого атласа с вышитыми золотом лилиями; то были малуанские флаги синего флагдука, окровавленные червленой вольной частью; и то был, выше всех других, подобный огненному языку, колеблемому вечерним ветром, великолепный лоскут темного пурпура, на котором сверкал, среди сотен дыр, таинственный геральдический зверь, которого гаврские жители приняли за льва. |
