Так достигала защищенного порта, вслед за спасенным караваном, отныне знаменитая эскадра под командой храброго адмирала де Габаре, у которого оторвало правую руку снарядом, но которому не суждено было умереть от столь почетно полученной раны.

Одного «Прилива» не было, увы, налицо; он изнемог, в конце концов, в столь неравном бою, который так долго выдерживал против самого сильного из неприятельских кораблей. Так кончился бой. Усталые и измученные четырьмя часами упорной борьбы, видя, что от них ускользнул тщетно преследуемый караван, голландцы отступили в полном порядке, довольствуясь скромным успехом: победой восьмидесятипушечного трехпалубного линейного корабля над двадцатичетырехпушечным фрегатом. Сами они, впрочем, пострадали гораздо сильнее, потеряв тот линейный корабль, который Тома взял на абордаж и затем сжег, опасаясь, что его снова отберут. А остальные их восемь кораблей все получили сильные повреждения — поломки мачт и реев, пробоины, оторванные гальюны, развороченные и разверстые кормы. Сражаться дальше было бы невозможно таким растерзанным судам. Таким образом, господа де Габаре и д’Артелуар остались непобежденными после отступления неприятельской эскадры. Но корабли их, в сто раз больше развороченные, чем голландские корабли, никогда бы не смогли достигнуть берегов Франции, если бы Тома-Ягненок, победитель, освободившийся с помощью пожара от своего приза, не соорудил себе как попало брифок и не подал своих буксиров обоим командирам королевского флота.

* * *

Темной ночью «Горностай», а за ним «Отважный» с «Французом» миновали входную эстакаду, которую им смогли открыть, так как вода перестала прибывать. И командир арсенала дал им всем троим ошвартоваться в надежном месте, каждому на четырех перлинях.

Луи Геноле получил, наконец, возможность вволю отдышаться и отдохнуть; так как с самой зари он только и делал, что от работы переходил к сражению и от сражения опять к работе. Как только неприятель был разбит, Тома сейчас же снова заперся в своей каюте в обществе своей милой. Ни она, ни он не получили ни малейшей царапины за все время сражения, хотя они бесстрашно подвергали себя опасности. Особенно про Тома, нырявшего в неприятельские ряды подобно пловцу, ныряющему в воду, опустив голову, можно было в самом деле сказать, что имя это — «Ягненок», восклицаемое им наподобие воинского призыва, служило своего рода талисманом.

— И мне бы хотелось, — бормотал озабоченный Геноле, удалившийся теперь в свою каюту, куда ему был подан скудный ужин, так как он с утра еще ничего не пил и не ел, — и мне бы хотелось быть вполне уверенным, что в этом талисмане не замешан нечистый…

Глава вторая

СЛИШКОМ ТЕСНОЕ ГНЕЗДО

I

Уютно развалившись в новом кресле, Мало Трюбле протянул руку к дубовому столу, чтобы взять свою кружку, еще наполовину полную. Андалузское вино сверкало чистым золотом, и, выпив его, старик Мало подумал о том, что это жидкое золото в точности похоже на мягкое золото волос Гильеметы, сестры Тома, болтавшей или вышивавшей подле отца; похоже также на звонкое золото, которым наполнен подвал. И возликовав до самого мозга своих полувысохших костей, Мало Трюбле стукнул опорожненной кружкой об стол:

— Ну, — сказал он, — Гильемета! Небось, ты довольна: ты теперь так разоделась в золото, что даже подкладка твоего чепца блестит!

Но Гильемета только молча покачала головой, причем нельзя было понять, что она хочет этим выразить, и сделала вид, что вся ушла в свою работу.

Мало Трюбле обратился тогда к своей благоверной, которая пряла, по своему обыкновению, у большого занавешенного окна.

— Мать! — сказал он. — Погляди-ка время на кукушке.