Он улыбнулся, припомнив цитату из Че-Кинга, которую приводил Чеу Пе-и: «На свою одежду из вышитого шелка она надевает простую тунику».

— Да!.. Такова была старинная китайская мода. Эти нэ-сан еще следуют ей. В других местах шелк носят сверху.

Но все же самые замкнутые души иногда приоткрываются — когда случайно нажмут на их потайную пружинку. Фельз в течение беседы вдруг упомянул город Осаку, где шесть недель тому назад стояла «Изольда». И умненькая и осмотрительная маленькая девочка забылась до того, что вся вздрогнула:

— Э?.. Осака?..

Фельз вопросительно поглядел на нее.

Она объяснила, несколько сконфуженная:

— Я была в школе в Осаке…

Потом, помолчав, прибавила:

— Когда моя мать меня продала, я очень горевала.

Ее личико незаметно изменилось. Печаль затуманила узкие глаза, косая морщинка легла от уголка рта к крылышкам ноздрей. Но в ту же минуту удивительным усилием воли она прогнала скорбную гримаску, ее твердо и решительно заменила улыбка.

Фельз взял ее детскую, еще хорошенькую руку и не без почтения поцеловал.

— Видел я, — думал он про себя, — древние китайские лаки, работа над которыми стоила художнику десять лет жизни. И я восхищался этими лаками. Но вот эта улыбка на личике маленькой служанки — сколько прячется за ней веков цивилизации древнего народа.

Чеу Пе-и — чуть не сказал он вслух, — вероятно, думает, что эту цивилизацию необходимо спасти — любой ценой…

Конверт был продолговатый, очень узкий и запечатанный воском. Фельз, сломав печать, вынул листок шелковистой бумаги, сложенный в десять или двенадцать раз» Он разворачивался, как папирус, и письмо, продиктованное по-французски, было не столько написано, сколько нарисовано китайской тушью и кисточкой, рукой, очевидно, более привычной выводить знаки Конфуция, чем западный алфавит. Таким образом, развернутый во всю длину свиток этого странного послания походил на коленкоровые полоски, на которых у нас печатают под ярко раскрашенной картинкой какие-нибудь народные песенки, куплеты и припев.

Фельз прочел:

«Письмо невежественного Чеу Пе-и к Фенн-Та-Дженну, великому ученому, высокому сановнику знаменитой Академии государства Фу-Ланг-Сэ.

Ваш младший брат, Чеу, кланяется вам до земли. Он с десятью тысячами почтений осведомляется о вашем здоровье и берет на себя крайнюю смелость — отправить вам это письмо.

Ученик Тсенг-Си, отвечая Тзы, выразил пожелание: «В конце весны, когда наряды лета будут уже вытканы и сшиты, хотел бы я с моими мечтами отправиться омыть руки и ноги в теплых струях реки И, вдохнуть свежего воздуха под деревьями У-ию, спеть там стихи и вернуться — вот чего хотел бы я.» И Тзы ответил со вздохом: «Понимаю чувства Тиена».

В этот год Ша, в третий месяц весны, мой старший брат, Фенн-Та-Дженн, исполнив обряды, отправился с мечтами своими омыть руки и ноги в теплых струях, вдохнуть свежего воздуха под деревьями и спеть стихи. Теперь надлежит ему вернуться, чтобы последовать осторожному слову ученика Тсенг-Си.

Не следует в первый месяц лета соблюдать правила, приличествующие третьему месяцу весны.

И полезно перечитать поучение, написанное в Ли-Ки: «В первый месяц лета не отправляют на войну великое множество людей: тогда владычествует Иен-Ти — император Огня».

Подумайте об этом, подумайте направо и подумайте налево. В презренном домишке, дверь которого освещается тремя фиолетовыми фонарями, появились послы, принесшие вести с моря. И ожидаются еще послы.

Я много бы вам еще мог сказать, но решаюсь окончить это письмо, не выразив всех моих чувств.