Ее охватили невеселые мысли. Она с тоской подумала о том, какие разговоры наутро пойдут по деревне, когда все узнают об их поспешном отъезде. Ей нетрудно было представить себе, как упивается сплетнями семейство Бальдини, что за гадости примется теперь распускать о ней Эрминия. Себе Лена желала только одного: никогда больше не видеть своих родственников, ни в чем не зависеть от них. Боже ее упаси когда-либо обратиться к ним за помощью. Они бы захлопнули дверь у нее перед носом, в этом у Лены не было ни малейшего сомнения.

— Мне хорошо рядом с вами, — повторила она твердо.

Они ехали неизвестно куда, ночью, но Лена не испытывала тревоги. Близость мужа вселяла в нее спокойствие и уверенность.

— Возьми одеяло. Нам еще ехать и ехать, замерзнешь, пока доберемся до места, — настаивал он.

— А куда мы едем? — с любопытством спросила она.

— В Луго, — ответил Тоньино.

— Почему именно в Луго? — всполошилась Лена.

Вся ее твердая решимость мигом улетучилась.

— У меня в городе живет друг. Прошлым летом он предлагал мне работу, но я отказался: зачем, думал, раз у меня своя земля есть. Но теперь…

— Какую работу? Какой друг? — Лена страшилась услышать знакомое имя.

— Буду работать в поместье графа Сфорцы, если, конечно, мой друг Спартак Рангони еще не передумал.

Глава 5

Лена внезапно отпрянула от мужа, вскочила и прямо на ходу спрыгнула с повозки. Не удержавшись на ногах, она упала и покатилась по траве у обочины дороги. Тоньино остановил лошадь, слез на землю и подбежал к ней.

— Ты что, совсем с ума сошла? — вскрикнул он, склоняясь над женой, чтобы убедиться, что она ничего себе не повредила.

— Не больше, чем раньше, когда замуж за вас шла, — ответила Лена срывающимся от злости голосом.

— Вот именно, — кивнул он, помогая ей подняться с земли. — Но будет лучше, если ты мне растолкуешь, что к чему.

— Не о чем тут толковать. Я в Луго не поеду. Вот и все, — объявила она.

— Ты только что сказала моей матери, что твой дом там, где твой муж. Быстро же ты передумала. И что я, по-твоему, должен теперь делать? — Тоньино был в отчаянии.

Эта девчонка, с каждым днем все больше расцветавшая у него на глазах подобно удивительному, волшебному цветку, украла у него душевный покой и лишила привычного равновесия. Тоньино был без памяти влюблен в Лену, влюблен так сильно, что не решался к ней прикоснуться. Он даже сомневался, сумеет ли когда-нибудь сделать ее своей, боясь чуть ли не осквернить ее прикосновением, и почитал за честь видеть, как она расцветает под его любовным и заботливым приглядом. Всего этого Тоньино никогда бы не сумел объяснить своим родителям. Только сейчас он начал осознавать, что вмешательство его отца не было злонамеренным. Но в тот момент бесцеремонное вторжение в их с Леной личную жизнь привело его в неистовую ярость, ослепило и подтолкнуло к опрометчивому решению, о котором, как он теперь понял, ему еще, возможно, предстояло пожалеть.

Его дружба с молодым Рангони завязалась на базаре в Луго, где Спартак торговал плетенными из камыша корзинами, а Тоньино — зеленью и сезонными фруктами. Так уж получилось, что их места за рыночным прилавком оказались по соседству друг с другом, и в базарный день, когда выдавалась свободная минутка, они стали иногда перекидываться парой слов. Эти краткие беседы переросли в искренние дружеские отношения. Спартак, хоть и был на шесть лет моложе, обладал удивительной для его возраста внутренней зрелостью. Он был умен, честен и верен дружбе.

Тоньино, нелюдимый и замкнутый от природы, стал еще более угрюмым из-за перенесенного увечья, но в Спартаке обрел товарища, перед которым можно было излить душу.