— Увы, это правда, — пробормотала Зоя, осторожно отстра­няясь от Марины. — Я могу поклясться перед иконой, что ви­дела Донато и Бандекку в постели. Они так неистово предава­лись похоти, что не заметили, как я приоткрыла дверь.

— Не может быть... — Марина бессильно рухнула на ска­мейку у окна. — Как же так? Он не изменял мне даже с благо­родными дамами, а эта...

— Увы, дорогая, иногда потаскухи бывают ловчее благород­ных дам.

— Нет! Я не поверю, пока он сам мне об этом не скажет!

— Но разве же мужчины сами признаются в своих изменах?

— Я заставлю его, я... — Марина резко повернулась к лука­вой подруге. — Прошу тебя, Зоя, никому ни о чем не говори. А сейчас выйди, мне надо побыть одной.

— Да, я тебя понимаю... Не сомневайся, я обо всем буду мол­чать. А сейчас пойду ночевать к себе в комнату, в пристройку.

Прижав к груди потяжелевшую сумку, Зоя неслышно вы­скользнула за дверь.

Для Марины наступившая ночь была полна душевных мук, перемежавшихся с кошмарными сновидениями. Молодой жен­щине казалось, что на ее жизнь наползает темная туча страда­ний, напомнившая ей былые годы, когда их с Донато судьбы висели на волоске. А ведь она думала, что его любовь — это ее вечный оплот, то единственное, в чем нельзя усомниться и без чего в жизни нет ни веры, ни смысла...

Промаявшись до утра, Марина вышла в сад, подставила ли­цо прохладному сырому ветерку и сказала сама себе: «Не мо­жет быть, чтобы мое счастье оказалось призрачным! Нет, я так просто не сдамся! Зоя ошиблась или обманула меня! Но всю правду я смогу узнать лишь у Донато. Только бы он поскорее вернулся!»

Задумавшись, Марина не заметила, как прошла в самый ко­нец садовой дорожки — туда, где ветви ивы спускались в зерка­ло маленького круглого пруда. Внезапно краски природы поблекли, ветер усилился и заморосил дождь — мелкий и грустный осенний дождь, от которого в сердце Марины лишь усилилась тоска.

Молодая женщина бросилась обратно к дому, подхватив юб­ку, чтобы не вымазать ее о размокшую землю. Едва она взбе­жала на крыльцо, как ей навстречу выпорхнула Примавера в белой утренней рубашечке, поверх которой была наброшена теплая накидка.

— Мамочка, а мне приснился сон, что ты потерялась в ле­су! — воскликнула она взволнованно и протянула руки на­встречу Марине.

Молодая женщина подняла дочку, прижала к себе и, глядя в ее раскрасневшееся личико, прошептала:

— Ну, что ты, маленькая моя, никуда я не потерялась, я здесь, с тобой, с Романом.

— Мамочка, ты плачешь? — Примавера провела свои­ми нежными пальчиками по щеке Марины. — У тебя слезки текут...

— Да нет же, Верочка, это дождик! — улыбнулась Марина, а про себя вдруг подумала: «Странно, что я не плакала ни но­чью, ни сейчас. Душа болит, а слез нет... Но сон у моей малыш­ки оказался вещий — я действительно потерялась в лесу своих сомнений...»

Прошло еще три дня; Марина не находила себе места от жгу­чей потребности узнать правду, а Донато все не возвращался, словно нарочно испытывал ее терпение.

Эти дни она старательно избегала оставаться наедине с Зо­ей, боясь, что подруга опять заведет разговор о том постыдном, во что Марина по-прежнему не хотела верить. Впрочем, и со слугами Марина почти не общалась, замыкаясь в себе, в сво­их тягостных мыслях. Лишь детям она отдавала свое внимание и ласку.

Ей невольно вспоминались давние предостережения ее ма­тери, Таисии, которая говорила, что любовь этого приезжего латинянина может оказаться недолговечной и непостоянной. Марина боялась, что слова матери начинают сбываться, но все же мысленно спорила и с Таисией, и с самой собой, доказы­вая, что Донато не способен обмануть и предать, что он все объяснит, когда вернется.