Она забралась под него. Оттуда ей стало не видно Сесса, который был скрыт от ее взора углом платяного шкафа, но непосредственно позади кота, на полу, в поле ее зрения, была ручка, с помощью которой убирались подпорки фургона. Я положила ее там, дабы не забыть о необходимости убрать опоры, прежде чем мы потянем фургон. Страшные вещи могли бы случиться, если бы мы этого не сделали. Ручка была сделана из чугуна в полдюйма толщиной и была прямоугольной. Сесса она не интересовала ни в малейшей степени. Но Шебалу уставилась на нее, словно загипнотизированная. Интересно, чем она ее считает, подумала я. Может, змеей?

Сесс вернулся, утомившись сидеть в дверях. Шебалу внимательно посмотрела на него, когда тот проходил мимо. Она воззрилась ему в тыл, потом опять на чугунную ручку… и я вдруг поняла, что она имела в виду. Она поначалу приняла ручку за его хвост. Он ведь тоже черный и изогнут под прямым углом. Потому и недоумевала, что хвост делает там сам по себе.

Шебалу сверхнаблюдательна. Именно она, когда однажды вечером я была с ними на лужайке, заметила движение на пятачке мха под сиренью и немедленно уселась возле него дежурить. Вероятно, полевая мышь, подумала я, приготовившись подхватить кошку, если она прыгнет. Мы не позволяем кошкам убивать живых существ, если можем этому помешать, и оттого были особенно бдительны в то лето, потому что Ланцелот предположительно пребывал где-то поблизости. Весной он покинул свою штаб-квартиру в кухне и, вероятно, все еще находился в саду. Чарльз сказал, что инвестировал в Ланцелота много орехов и теперь не хочет, чтобы его съели.

Однако когда мох и кусочки веток закончили медленно приподниматься, оказалось, что из-под них возник вовсе не Ланцелот. Я, как и Шебалу, глядела во все глаза, как оттуда появляется что-то вроде рыльца. Серого, сморщенного… словно миниатюрный слоновий хобот. Сходство немедленно поразило меня. Я удержала Шебалу за ошейник – то, что появилось, могло быть опасным. Сесс тоже подошел к нам и выглядывал из-за спины Шебалу. Пока мы смотрели, появилось нечто, похожее на два уха африканского слона – серые, широкие наверху, с пламенеюще-розовой изнанкой. Тогда я догадалась, что это за существо, хотя никогда и не видела его прежде. Очевидно, бражник винный, появляющийся из своего кокона на нашей лужайке.

Я позвала Чарльза, и мы перенесли бражника ради его же безопасности на цветочный бордюр, опустив осторожно на лист дельфиниума. Шебалу, понаблюдав за его появлением, не проявляла к нему дальнейшего интереса, но Сесс продолжал рыскать вокруг, преувеличенно вопрошающе обнюхивая воздух, как это ему свойственно. У Сесса самое острое обоняние, какое я когда-либо встречала.

Мы приглядывали за мотыльком. Его крылышки развернулись в течение часа. Сверху они были маскировочно серыми, но я наклонилась и заглянула снизу, и их нижняя сторона все так же имела розовый цвет. Розовый становился слабее по мере высыхания, сослужив свою службу обозначения «ушек» мотылька, когда он, еще слабый, появлялся из своего кокона, убеждая любого потенциального врага в том, что он слон.

Бражник исчез на следующий день. Если бы не Шебалу, мы бы вообще никогда его не заметили. Найдется, вероятно, не так много людей, которые наблюдали бы, как вылупляется винный бражник. Кошки определенно помогали нам лучше почувствовать живую природу. Но… взять их с собой путешествовать в фургоне?

Сесс уладил этот вопрос вместе со своим собственным моментом изучения природы. Снова я была с ними на лужайке. Был вечер, и Сесс, поставив торчком свои большие уши, точно паруса судов на Норфолкских озерах, наблюдал за маленьким участком травы у стены.

К середине лета наша лужайка всегда становится окружена чем-то, напоминающим африканский буш, в тех местах, куда я не могу добраться газонокосилкой, как, например, непосредственно у стены.