На самом деле не столько мы ее изловили, сколько она сама нам сдалась. Мы возвращались домой, заперев на ночь Аннабель, когда лимонно-белая фигурка ткнулась в нас в сумерках, заискивающе извиваясь, и объявила, что потерялась. Поэтому, приведя ее в сад и дав пару печений, стали думать, что делать дальше. Желанием же собаки, когда она обнаружила, что остальной своры в саду нет, было перескочить через стену и отправиться искать товарищей. Поэтому мы посадили ее, не имея собачьего поводка, на уздечку Аннабель.

Дженет позже призналась, что подумала, уж не мерещится ли ей, когда, выглянув в окно под вечер, она увидела сквозь быстро спускающуюся темноту, как я вроде бы промелькнула мимо с собакой Баскервилей. Это действительно была я. Не успели мы взять гончую на импровизированный поводок, как услышали неподалеку охотничий рожок, и Чарльз сказал, что если я побегу (сам он бежать не может по причине больной спины), то успею перехватить егерей, и это сэкономит нам массу забот.

Когда я туда добралась, егеря, разумеется, уже уехали. В следующий момент проклятый рожок, как некий новоявленный рог Роланда, доносился уже с холма над Долиной, куда егерь в своем фургоне добрался за пять минут, но у меня-то пешком это бы заняло целый час.

Влекомая вниз по Долине возбужденной гончей, я добежала до коттеджа с такой скоростью, с какой не бегала уже долгие годы, и обнаружила Чарльза в том же положении, в каком оставила. Не дозвонившись на псарню, Чарльз позвонил местному полисмену, который сидел за чаем и посоветовал ему позвонить на псарню. «Это все, что я и сам мог бы сделать, понимаете ли», – сказал констебль Коггинс, любезно дав Чарльзу телефонный номер псарни и поспешно повесив трубку, пока его чай не остыл. Поэтому Чарльз вновь позвонил на охотничью псарню, вновь не получил ответа и сидел теперь расстроенный, спрашивая себя, чем все это кончится.

Словно в ответ на этот вопрос, гончая, которую я оставила привязанной к кусту сирени, отправившись поговорить с Чарльзом, в этот момент принялась выть. Это был громкий жалобный зов, похожий на завывание ветра в Фингаловой пещере. «Пропа-а-а-ала, – стонала она скорбно, и звук разносился по Долине. – Привязана в таком месте, где не-е-ету мя-а-а-аса, одни сухари-и-и-и. Спаси-и-и-ите скорее-е-е-ее!»

Поскольку она отказывалась сидеть тихо, если рядом с ней никого не было – а мы, конечно, не могли взять ее домой из-за кошек, – кончилось тем, что я провела следующие три четверти часа, сидя рядом с ней на половичке и успокаивая. Ей понравилось, что ее утешают, и она с признательностью пыталась залезть мне на колени. Чарльз включил свет на крыльце, чтобы егерь смог увидеть нас, проходя мимо, а Соломон и Шеба немедленно появились в окне, выходившем на крыльцо, и, вытягивая шеи, чтобы нас видеть, сами начали возмущенно орать, глядя на мое предательское поведение.

Соседям, должно быть, казалось, что у них галлюцинации, судя по тому, как они, возвращаясь домой на машинах, замедляли ход, освещали фарами наше крыльцо и задумчиво продолжали свой путь по переулку. Никогда еще я так не радовалась, как в тот момент, когда охотничий фургон остановился перед нашими воротами и из темноты раздался голос егеря: «Слава Богу, вы поймали нашу Эмили», а Эмили, даже не лизнув меня на прощание, благодарно перепрыгнула к нему через стену.

Комментарий старика Адамса, когда мы рассказали ему об этом, состоял в том, что это, мол, показывает, какими осторожными надо быть. Имел ли он в виду осторожными, принимая к себе незнакомых собак, или осторожными в смысле демонстрирования людям своего странного поведения на крыльце – я не вполне поняла, но это было не так уж важно. Как бы осторожно мы себя ни вели, с нами вечно что-то происходило. Взять хоть эпизод с зубом Чарльза.

Когда один из его боковых зубов сломался при разгрызании ореха, дантист предложил поставить ему протез.