Я бы никогда не подумал, что этот мужчина мог кого-то обидеть. Слишком уж он был эмпатичный.

Часто Руженцев сидел на своей койке у окна и смотрел в свой глазок, держа его двумя пальцами. Нравился он мне своим добродушием, поэтому я всегда шёл с ним здороваться, когда заступал на сутки.

– Ты смотришь в эту штуку и что там видишь? – интересовался я.

– Их вижу! Они всюду! – Руженцев оглядывал палату через глазок с деловитым видом.

– А ты не боишься, что они у тебя и второй глаз оттяпают? – я спросил и прикусил язык. Уместно ли так шутить? Наверное, потерянный орган для него – больная тема. Но тот не обиделся.

– Он, наверное, для них неподходящий. Плохой он у меня. Я вблизи вижу, а вон календарь на стенке висит – ничего прочитать не могу. Карлик хороший глаз забрал, а плохой мне оставил.

Руженцев рассказывал это весело, будто шутил, поэтому я посмеивался. Хотя он, наверное, всерьёз считал, что глаз у него украли. Шизофрения…

– Дай и мне посмотреть, – попросил я.

Руженцев стал серьёзнее:

– Если ты их увидишь, то твоя жизнь поменяется и уже не будет как раньше. Надо оно тебе? Ну, если надо, тогда смотри!

Руженцев протянул мне свою игрушку на открытой ладони.

– Э, нет… Не нужно мне такого счастья, – ответил я.

– Правильно! Мне бы тоже их никогда не видеть, но я за ними подглядывал, потому что не мог по-другому. – Руженцев снова поднёс прибор к здоровому глазу и посмотрел на меня.

Помню, как однажды ночью услышал, что он всхлипывает. Я подошёл и спросил, что случилось. Руженцев ответил:

– Ещё одного бедолагу зарезала!

И правда. В утренних новостях сообщили о заколотом на окраине города бродяге, уснувшем на скамейке.

И откуда об этом знал пациент с шизофренией? Ясновидящий?

Руженцев был хорошим дядькой. Я работал в психиатрической клинике сутки через четверо. И он был единственным человеком в отделении, от которого я не получал никакого негатива. Мне всегда было приятно его видеть. Он называл меня другом, а я так и не рискнул назвать его этим словом.

Стеснялся. Я был санитаром и поневоле смотрел на проживающих свысока.

Позже я пожалел, что ни разу не сказал Руженцеву, что его присутствие добавляет мне настроения на работе. Пожалел, когда заступил на смену, а его в клинике уже не было.

Медсестра дала мне два пластиковых пакета.

– Убери кровать Руженцева, пожалуйста, – сказала она.

– Его выписали? – спросил я.

– Умер, – ответила медсестра без эмоций.

А меня словно обухом по голове ударили.

– Как умер?

– Ночью умер. Инфаркт. Ты в один пакет сложи постельное, а в другой личные вещи.

Я пошёл в его палату. Увидел пустую койку, и до чего мне стало тоскливо! Бедный Руженцев. Даже не успел состариться, и вдруг нет его. Родственников у него не было, и я подумал, что его, наверное, похоронят в безымянной могиле с деревянным крестом и номером.

Для меня это была потеря.

Я сложил в один мешок наволочку, простынь, пододеяльник. В другой мешок стал выгребать его пожитки из тумбочки: кружка, зубная щётка, бритва и его золотистый оптический прибор – дверной глазок.

Повертел его в руках и приставил к глазу. То, что я увидел, сковало каждый нерв моего тела.

На койке сидел Руженцев! Я видел его в искажённой перспективе. Он сидел и улыбался.