— Последний вопрос, — Лидия Александровна закрыла блокнот. — Что бы вы пожелали ребятам, которые сейчас держат в руках модельки самолётов и мечтают о небе?

Картинка из прошлого: я, двенадцатилетний, клеющий Як-3 из папье-маше в кружке при ДК, воспоминания Сергея, в чьё тело я попал…

— Не бояться начинать с малого, — ответил я, и это была единственная фраза без редактуры. — Даже самый долгий полёт начинается с первого шага на взлётную полосу.

…Когда журналисты ушли, я тогда остался сидеть в кабинете. На столе лежала газета с интервью Гагарина: «Главная сила — вера в товарищей». Я провёл пальцем по строчкам, понимая, что завтра мои слова станут такими же гладкими, отполированными до блеска.

…Володя тыкал пальцем в газету: «Смотри, тут даже про Катю намёк! „Преданный друг героя разделяет его устремления“!».

Я хотел ответить, но тут меня позвали:

— Серёжа, — Катя вышла из ангара, зябко потирая руки. В её взгляде читалось то, о чём не напишет ни одна газета.

«Вот оно, настоящее интервью», — подумал я, шагая ей навстречу.

— Пройдёмся? — спросил я, подходя к Кате вплотную. Она кивнула, не глядя на меня и мы пошли подальше от любопытных глаз.

Снег хрустел под сапогами, как сахарная крошка, когда мы отошли к дальнему ангару, где ржавел в бездействии старый По-2. Катя шла, засунув руки в карманы, подняв воротник так, что виднелись только глаза — зелёные, как малахитовые льдинки, всплывающие из глубины зимней реки.

Мы миновали вереницу самолётов, на снегу их тени напоминали спящих птиц. Тишину резал только скрип снега под нашими ногами.

— Когда? — спросила Катя внезапно, остановившись у крыла учебного истребителя.

Этот вопрос был ожидаем, поэтому я не стал уточнять, о чём она спрашивает.

— Скоро. После Нового года.

Катя наклонила голову, разглядывая мыс сапога. Снежинка зацепилась за её ресницу и я видел, как она дрожит, но не тает.

— Серёжа… — она хотела что-то сказать, но не стала. Вместо этого тихонько выдохнула и закусила нижнюю губу.

Я шагнул вперёд и протянул руку к её подбородку. Приподнял осторожно двумя пальцами.

— Посмотри на меня, — сказал я, когда Катя попыталась отвернуться.

Она вздохнула, и пар от дыхания смешался в воздухе. Потом вдруг вцепилась в ремень моей шинели, прижалась лбом к груди.

— Ты же знала, — прошептал я, обнимая её и чувствуя, как дрожит её спина под ватной подкладкой.

— Знала. Но не думала… — голос Кати звучал глухо, — что будет так скоро.

Мы стояли, пока снег усилился. Катя отстранилась первой, вытирая ладонью щёку.

— Я буду ждать. Только… — заговорила она.

Я не дал договорить. Притянул к себе, целуя в уголок губ, где пряталась обветренная трещинка. Наши губы ещё пару мгновений сливались в тепле, пока из-за ангара не донёсся рокот. Старый гусеничный трактор, с прицепленным ковшом-отвалом, полз по дорожке, вздымая снежные вихри. Дизель рычал, как зверь, разгоняя тишину.

Катя отпрянула, поправляя сбившийся платок. Я прикрыл её от снежной пыли спиной, чувствуя, как она снова прячет лицо на моей груди.

— Пойдём, — сказал я, разглядев красный кончик её носа. — Замёрзла поди.

Она фыркнула, шаря в кармане в поисках носового платка:

— Ты сам как снеговик.

Мы шли обратно, обходя сугробы. У учебного корпуса Катя вдруг схватила меня за рукав:

— Совсем забыла сказать, — зачастила она. — Тридцать первого… Встретимся у ёлки в Парке Горького? Там Володя с ребятами будет. Звали с собой.

Я согласно кивнул, хоть и знал, что это значит: толчея у ледяных скульптур, гармонь под шампанское «Советское» и прочие атрибуты народных гуляний.