Ёлка, чуть кривая, но пушистая, и в самом деле была красивой и пахла одуряюще. Детством.

— Правда, — сказал я, разглядывая знакомые игрушки в коробке, которую я заметил в коридоре только сейчас: картонных космонавтов, ватных Дедов Морозов с валенками из фольги и другие.

Ёлку втащили в комнату верхушкой вперёд, оставляя на половиках иголки и смолистые потёки. Отец, кряхтя, упёр комель в жестяное ведро из-под побелки — потрёпанное, с ржавыми подтёками по швам.

— Держи, Серёжа, ровняй! — он бросил мне верёвку, сам полез под батарею.

Я прижал коленом скользкий ствол, пока отец обматывал шпагат вокруг чугунных рёбер отопительной колонки. Ведро заполнили песком, оставшимся после ремонта.

— Ещё левой веткой подтяни… Так, стой! — отец, красный от натуги, завязал морской узел.

Закончив с установкой ёлки, я отошёл в сторону, наблюдая за тем, как мать суетилась вокруг неё, поправляя ветви, будто приглаживая непослушные вихры ребёнку.

Мать упёрла руки в боки и критически оглядела результаты наших трудов. Кивнув своим мыслям (видимо, осталась довольна), она повернулась к нам с отцом и проговорила:

— Мойте руки и идёмте ужинать.

За ужином мать неустанно рассказывала о работе, соседях и прочий незначительных мелочах.

— А у нас на почте, представляешь, вчера целая история приключилась! — она обмакнула хлеб в рассольник, оставляя на тарелке желтоватые разводы. — Приходит бабулька из пятого подъезда, та, что в лиловом платочке… Ну, ты её видел — с палочкой, да? Протягивает мне телеграмму: «Дорогая мама, приезжаю на побывку. Ваш сын-герой». А подпись-то забыла! Мы с Марьей Петровной полчаса голову ломали — чей это сын-то из нашего района служит…

Отец хмыкнул, вылавливая из супа огурцовый кружок.

— Оказалось, — мать захлопала ресницами, довольная вниманием, — это ей соседкин сын из Ростова шлёт! Тот самый, что в военкомате на карандаше у секретаря… Ну, который с Люсей Крыловой крутил роман!

Она вдруг ахнула, хватая мужа за рукав:

— Василий, ты ж не спросил про Нину-то Семёновну! Встретила её сегодня у гастронома — вся в синяках! Говорит, лезла за банкой на верхнюю полку, да стремянка под ней сложилась. Я ей: «Ну зачем самой, дурная? Пусть Геннадий Иванович помогает!». А она: «Да он у меня на шабашке — теплотрассу чинят…».

Мать вздохнула, разламывая батон на три аккуратные части.

— А у Лидочки из второго окна, — голос её внезапно снизился до конспиративного шёпота, — дочь-то из Киева приехала! Вся в этих… — она мотнула рукой у виска, изображая завитки, — перманентах. Говорят, замуж за офицера-ракетчика собралась.

Она вдруг засмеялась, прикрыв рот ладонью, и потянулась за чашкой с чаем.

— После праздников уезжаю, — сказал я, воспользовавшись паузой в монологе матери. — В Качу.

Мать замерла, прижав ладонь к груди и ошарашенно хлопнула глазами. Отец хмыкнул.

— Как уезжаешь? — спросила мать, подавшись ко мне на встречу. — Ты же говорил, что осенью только…

— Наградили досрочным зачислением. За ту посадку в ноябре.

Мать прикрыла рот ладошкой, посмотрела на отца. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь позвонили. Мы с отцом переглянулись и одновременно встали и вышли из кухни.

— Кто там? — спросил отец, когда мы подошли к входной двери.

— Здравствуйте, Василий Игнатович, — раздался из-за двери приглушённый взволнованный голос Вани. — А Серёгу можно? Дело есть, серьёзное.

Отец обернулся ко мне, вопросительно вздёрнув бровь. Я пожал плечами и пошёл открывать дверь.

Глава 9

Я вышел на лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.