|
Что там опять? Это Фукс ко мне. Я спросил: – Зачем? – Циркуль забыл взять… черт бы его… а мне нужно для чертежей окружности чертить. Нитка и палочка меня бы устроили. Маленькая палочка и обрывок ниточки. Людвик вежливо: «у меня наверху, кажется, есть циркуль, готов вам помочь», Фукс поблагода-рил (бутылка и пробка, этот кусочек пробки), так, ага, ну и хитрец, ага, понятно, так-так… Значит, он хотел сообщить тайком нашему предполагаемому шутнику, что мы заметили стрел-ку на потолке в нашей комнате и нашли палочку на нитке. Сделано это было на всякий случай – если кто-нибудь действительно забавляется тем, что интригует нас своими сигналами, пусть знает, что они до нас дошли… и мы ждем продолжения. Шансы были минимальны, но и ему ничего не стоило сказать эти несколько слов. Я их сразу оценил в странном свете новой возможности – шутник кто-то из нас, одновременно передо мной предстали палочка и птичка, птичка – в чаще, палочка – в самом конце сада, в маленькой нише. Я ощутил себя между птичкой и палочкой, как между двумя полюсами, и все наше собрание, у стола, под лампой, показалось мне некоей функцией системы координат, «соотносящихся» с птичкой и палочкой, – и я ничего не имел против, так как та странность прокладывала дорогу другой странности, которая меня мучила, но и привлекала. Боже! Если есть птичка, если есть палочка, может, я и разузнаю до конца, что там с губами? (Откуда? Как? Бред все это!) Концентрация внимания вела к рассеянности… против чего я тоже не возражал, так как это по-зволяло мне одновременно находиться и здесь, и где-нибудь еще, позволяло расслабиться… Появле-ние Катасиного распутства и ее суетню то здесь, то там, ближе, дальше, над Леной, за Леной я взах-леб приветствовал чем-то вроде глухого внутреннего «а-а-х». Опять и еще сильнее этот скошенный дефект слегка подпорченных губ связал меня – нагло! – с банальным и обольстительным поджима-нием губок моего vis-a-vis, и эта комбинация, слабеющая или усиливающаяся в зависимости от пози-ции сторон, вовлекла меня в такие противоречия, как развратная невинность, грубая робость, разжа-тое пожатие, бесстыдный стыд, холодный жар, трезвое пьянство… – Отец, вы этого не понимаете. – Чего я не понимаю? Чего?! – Организации. – Какая там организация! Что за организация! – Рациональная организация общества и всего мира. Леон атаковал Людвика лысиной через стол: – Что ты хочешь организовывать? Как организовывать? – Научно. – Научно! – глазами, пенсне, морщинами, черепом он выразил ему искреннее соболезнование и понизил голос до шепота. – Дурачина ты, простофиля, – сказал он доверительно и сочувственно, – ишь, чего удумал! Ор-ганизовывать! Ты там себе настряпал, навоображал, что все тяп-ляп, раз-два и у тебя в кулачке, да? – И он хищно скрюченными пальцами поиграл у него перед лицом, а потом распрямил их и дунул: – Фьють! фьють! Улетело! Тю-тю… понимаешь… и-и-их… и что ты там, чего ты там, как ты, что ты… Улетело. Просвистело. Нет его. И он уставился в салатницу. – Отец, я не могу с вами дискутировать на эту тему. – Не можешь? Вот те на! Почему же? – У вас, отец, не хватает подготовки. – Какой? – Научной. – Ученый недопеченный, – медленно заговорил Леон, – открой моему белоснежному девствен-ному лону, как ты с этой научной подготовкой будешь ор-га-ни-зо-вы-вать, каким макаром, как, спрашиваю, как ты там это с этим и зачем, как, спрашиваю, с чем и зачем, и к чему и где, как ты, спрашиваю, это с тем, то с этим, для чего, как… – Он умолк и застыл в молчании, а Людвик положил в тарелку немного картофеля, вырвав тем Леона из его немоты. |
