|
Желтый муравей маршировал по сломанному дышлу. Наверху стебли какой-то травы чисто впи-сывались в пространство, я не помнил, как я мог запомнить, может, дышло изменило направление, а может, нет… Желтый цветочек. Он не сдавался. Стоял надо мной, над душой. Неприятно, что в этом отдаленном месте пустота нашей скуки встречала пустоту этих так называемых знаков, улик, не являющихся уликами, весь этот вздор – две пустоты и мы между ними. Я зевнул. Он сказал: – Посмотри на что нацелено это дышло. – На что? – На комнату Катаси. Да. Дышло было направлено прямо на ее комнатку при кухне, в пристройке у дома. – А-а-а… – Вот именно. Если дышло не трогали, тогда и дел никаких нет. Но если его сдвинули, то, зна-чит, для того, чтобы вывести нас на Катасю… Понимаешь, когда вчера за ужином я намекнул на па-лочку и ниточку, кто-то сообразил, что мы напали на след, пришел сюда ночью и направил дышло на комнату Катаси. Это что-то вроде новой стрелки. Он отлично знал, что мы еще раз придем сюда, чтобы проверить, нет ли нового знака. – Но откуда ты знаешь, что дышло сдвинули? – Полной уверенности у меня нет. Но уж очень похоже. На опилках остался след от дышла, значит, раньше оно лежало как-то иначе… А посмотри-ка на эти три камешка… и эти три колышка… и эти три вырванные травинки… и эти три пуговицы, от седла, наверное… Это тебе что-нибудь говорит? – А что? – Они образуют как бы треугольники, указывающие на дышло, будто кто-то хотел обратить наше внимание на это дышло… понимаешь, они как бы рифмуются с дышлом. То есть… кажется… ты-то как считаешь? Я оторвал взгляд от желтого муравья, который раз за разом появлялся между ремнями, устрем-ляясь влево, вправо, вперед, назад. Я почти не слушал его, так, с пятого на десятое, какой идиотизм, убожество, убогая нищета, унижение, отрыжка наша, мерзость, чушь собачья, возносящаяся над ку-чей хлама и мусора, под этой стеной, с его рыжей, лупоглазой, брезгливо отвергнутой мордой. Я опять пустился в рассуждения: – Кому могло понадобиться делать нам такие неопределенные намеки и знаки, что их и заметить-то трудно, кто мог предполагать, что мы вообще клюнем на изменение направления дышла… только тот, у кого с головой не в порядке… – Но он прервал меня: – А кто тебе сказал, что у него с головой все в порядке? И, во-вторых, откуда ты знаешь, сколько он знаков намастырил? Может быть, мы нашли только один из многих… – Он обвел рукой сад и дом: – Здесь, может, кишит от знаков… Вот так мы и стояли – куча хлама, паутина, – и уже понятно было, что мы этого так не оставим. А чем еще нам заняться-то? Я поднял обломок кирпича, осмотрел его, бросил и сказал: – Ну, что? Проверим версию с дышлом? Он засмеялся смущенно: – Другого выхода нет. Сам понимаешь. Иначе мы не успокоимся. Завтра воскресенье. У нее выходной. Нужно сделать обыск в ее комнате, а там видно будет… Если ничего не найдем, то, по крайней мере, кончится эта морока! Я всматривался в кучу хлама, он тоже – мне, вероятно, хотелось отыскать там чуть заметный свинский выверт скошенной губы, и вдруг действительно показалось, что обломки кирпича, оглобли, ремни, мусор начинают пульсировать атмосферой ослизло закрученного выверта в оправе извращения… с пепельницей, сеткой кровати, сжатыми-открытыми… и все это уже вибрировало, кипело, захлестывая Лену, что пугало меня, как же так, думал я, вот мы опять приступаем к активным действиям, то есть к воплощению… но при этом вовсю пользуемся каким-то дышлом, а я подбираюсь к губам теперь уже со стороны мусорной кучи, – но меня восхищало, – что, ох, наконец-то мы начнем действовать, активно вторгнемся в тайну, да-да-да, забраться в комнатку к Катасе, все там высмотреть, обыскать, проверить! Проверить! Ох, разоблачение, выяснение! О-хо-хо, усложнение, затмение, отбрасывающее во мрак, к химерам ночи! Нет, несмотря ни на что, я чувствовал себя лучше – наше возвращение посыпанной гравием до-рожкой было похоже на возвращение двух детективов – уточнение всех деталей предстоящей опера-ции позволяло мне с честью продержаться до следующего дня. |
