|
Машинально и глухо он повторил откуда-то из едва слышимых глубин: берг… берг… Затих. Выжидал. – Ну, хорошо. Прогуляемся немного. – Посидите, пан, что вы будете на солнце прогуливаться. В тени приятней. Одно наслаждение. Такие маленькие наслажденьица – самый смак. Сладость и услада. – Я заметил, что вы любите маленькие наслажденьица. – Как? Что? Простите? Он забулькал каким-то внутренним смехом: – Слово чести, физикой клянусь, вы имеете в виду те забавусы моиси на скатерке, на глазах у половины? Втайне, как и следует тому, чтобы скандал не схлопотать? Только она не знает… – Что? – Что это берг. Бергование мое бембергом моим со всей бемберговатостью бемберга моего! – Ну, хорошо… Вы отдыхайте, а я пройдусь… – Куда вы так спешите? Задержитесь-ка на малую минуточку, я, может, вам скажу… – Что? – Что вас интересует. О чем пан так любопытствует… – Вы свинья. Пошляк. Тишина. Деревья. Тень. Полянка. Тишина. Я это тихонько сказал – но что мне могло грозить? В крайнем случае, он оскорбится и откажет мне от дома. Ну что же, порву, оборву, перееду в другой пансионат или вернусь в Варшаву, чтобы нервировать отца и доводить до отчаяния мать собственной персоной, которая для них просто невыносима… Ба, а он не оскорбился… – Вы грязная свинья, – добавил я. Полянка. Тишина. Для меня, собственно, только одно было важно: чтобы он не был сумасшедшим. Закрадывалось опасение, что это просто маньяк, mente captus, a в таком случае терял всякий смысл и он сам, и все его возможные поступки или признания, тогда в основании и моей истории могли оказаться пустые бредни несчастного идиота – вздор, и больше ничего. Но, толкая его в свинство… ох, там я мог его использовать, там он смог как-то соединиться у меня с Ядечкой, с ксендзом, с моим котом, с Катасей… там он мог быть мне полезен, как еще один кирпичик для дома моего, упорно возводимого на окраине. – Что вы на меня кидаетесь? – спросил он как бы между прочим. – Я не кидаюсь. Покой природы… В конце концов, если я его оскорбил, то это оскорбление где-то там, на расстоянии… почти как в телескоп. – Я мог бы спросить: по какому праву? – Вы развратник. – Хватит! Хватит! С вашего разрешения, высокий суд, прошу и, наконец, я умоляю со снисхо-дительностью выслушать меня; Леон Войтыс, образцовый отец семейства, под судом и следствием не состоявший, тяжким трудом я зарабатывал на хлеб, с утра раненько, изо дня в день, за исключень-ем, разве, воскресенья, из дома в банчик, из банчика в домик, теперь на пенсии, но образцовый, как всегда, встаю я в шесть пятнадцать, а полдвенадцатого сплю уже (и если бриджик, то с разрешения дражайшей половины), я, милостивый государь, половине моей за тридцать семь годов супружеского проживанья ни разу ни с одной того… гм-гм… Не изменил. Ни разу. Тридцать семь. Ни разу! Взгляните на меня! Я добрый, нежный, вежливый, терпимый и покладистый супруг, я наилучший, нежно любящий отец, с людьми любезен и открыт, доброжелателен, всегда спешу на помощь, скажите, сударь, какие основания у вас судить о моей жизни, что я там, где-то, что-то, на стороне, пошел кривой дорожкой, преступно, тайно, пьянство, кабаре, разврат и оргии, мерзость и распутство с красотками-кокотками и вакханальи с одалисками при свете красных фонарей, но вы ведь видите, спокойно здесь сижу, беседую и, – выкрикнул он с торжеством мне прямо в лицо, – я correct и tutti frutti! Tutti frutti! Ax ты, шельма! – Вы онанист. – Простите? Что? Как прикажете понимать? – К своим со своим и за своим! – Что это значит? Я наклонился к самому его лицу и сказал: – Берг! Подействовало. |
