— Видите, там. У церкви. — Она указала на площадь.

— Что? Там — мул, это значит, что настоятель где-то поблизости.

— Нет. Правее. — Ее палец немного сдвинулся — Там лошадь Лоренцо.

Ракоци узнал жеребца.

— А ведь и правда. Что ж, у Лоренцо, как видно, есть к настоятелю дело.

— Но он сказал, что отправляется в Синьорию…

Она смешалась и смолкла.

— Наверное, мне не стоит волноваться по пустякам.

Ракоци очень бережно взял ее руки в свои.

— Донна Деметриче, чего вы боитесь?

Она осторожно высвободилась и отвернулась, потупив глаза.

— Ничего, да Сан-Джермано.

Ее нежелание продолжать разговор не было принято.

— Вам нет нужды скрывать свое горе, донна. Я знаю, что вас тревожит. Я тоже тревожусь!

Она колебалась, не зная, насколько можно довериться чужеземцу.

— Он вам сказал?

— Нет. Я сам сказал ему это. — Ракоци вновь повернулся к окну. — Хотите спуститься и поискать его? Хотя, если все в порядке, он разозлится ужасно.

— Пусть себе злится.

Деметриче быстро прошла в конец комнаты и решительно сдернула со спинки стула длинную красноватую шаль.

— Видите ли, — сказала она, словно бы извиняясь за свою торопливость, — если он хотел переговорить с настоятелем, то почему же сначала не заехал домой? Ведь до церкви рукой подать. К ней вовсе незачем ехать на лошади.

Ракоци разделял ее опасения, но постарался придать своему тону беспечность.

— Возможно, он увидал у ворот португальцев. И, не желая ставить их в неловкое положение, решил где-нибудь переждать.

Он распахнул дверь комнаты, пропуская Деметриче вперед.

— Возможно, — согласилась она без особой уверенности. — Но он бы тогда прислал домой свою лошадь. Он часто так делает. Когда, например, заворачивает в зверинец или когда решает зайти куда-то еще. Осторожнее, здесь очень крутые ступени.

— Благодарю.

Они спустились на первый этаж и, толкнув узкую дверь, вышли в небольшой сад, уставленный мраморными изваяниями.

— Сегодня здесь никого, хвала ангелам, нет, — сказала, зябко поежившись, Деметриче. — Иначе нам пришлось бы идти в обход. Скульпторы, — она указала на дверь, — задвигают засовы…

Окончив молиться, Лоренцо поднял голову и вздохнул.

— Джулиано, — тихо произнес он, — помнишь ли, как мы отпраздновали рождение моего первенца? Мы напились испанского и отправились петь серенады. Мы были совершенно пьяны. Матушка наша тогда очень на нас рассердилась. А сейчас Пьеро — женатый мужчина. — Он потер лицо, стараясь собраться с мыслями. — Твой сын тоже вырос. Замечательный сын. Он далеко пойдет в служении церкви.[31] — Медичи склонился к надгробию. — Мы повесили многих заговорщиков, включая епископа. Сандро написал в твою память прекрасную фреску. Я сочинил стихи, клеймящие вероломство. Но ты по-прежнему мертв. О, Джулиано! — Он оглядел незатейливо обработанный мрамор. — Я все собирался установить тебе надгробие попышней. Я думал, успею, ведь мне всего сорок два. Не сердись, Джулиано. Как мог я знать, что срок подойдет так скоро? Ты помнишь о наших планах? К своим тридцати пяти я намеревался передать тебе власть, чтобы целиком и полностью заняться стихами. Я даже подумывал удалиться в деревню. О, если бы так все и сталось! Но судьба распорядилась иначе. — Лоренцо вздохнул. — Мир и спокойствие дорого стоят, но, по крайней мере, теперь мы за них платим золотом, а не жизнями.