— Как вы думаете, что привело к этой смене интересов?

— Возможно, ее друзья вам это лучше объяснят, мисс Купер. Я точно не знаю, что именно ее подтолкнуло к такому решению — желание вернуться домой, осознание того, что в Африке нет полноценных коллекций европейского искусства, или же что-то еще. Но смею предположить, что когда она познакомилась с нашим богатейшим собранием, то не смогла остаться равнодушной.

— Вы с ней общались? За пределами музея?

— Нет, нет. Не припомню, чтобы мы с ней встречались где-нибудь еще помимо этих стен.

— О ее личной жизни, ее проблемах вы что-нибудь знали?

Прежде чем ответить, Мамдуба на минуту задумался.

— Да, в общем, нет. Прошлой осенью Катрина сказала мне, что заболела, но разговоров по душам между нами не было. На некоторых собраниях она казалась рассеянной, не всегда сразу отвечала, если я у нее что-то спрашивал. Надо сказать, что она выглядела неважно, однако поглядите на других молодых ученых. У них что, цветущий вид? Они не так много получают, чтобы позволить себе хорошее питание и полноценный отдых. Им приходится целыми днями проводить в лабораториях или хранилищах, где зачастую даже окон нет, зато в избытке всякие химикаты и консерванты, которым позавидует любой морг. Наверное, потому я и не замечал, что она выглядит хуже других.

После небольшой паузы Мамдуба добавил:

— И к слову сказать, большинство людей из моего окружения кажутся мне бледными.

Майку не терпелось перейти к содержательному разговору. Он подался вперед, раскрыл блокнот, приготовившись делать заметки.

— Так, а можно конкретней, чем вы занимаетесь?

— Я административный директор этого музея, сэр. Или еще, как говорят в Англии, его хранитель. На моем попечении находится абсолютно все, что здесь собрано. Я обязан знать, как содержать экспонаты, как их правильно демонстрировать, когда заказывать новые поступления.

— И вы знаете, сколько всего у вас трупов? — хмыкнул Майк.

— О, мистер Чепмен, прошу быть почтительнее с нашими экспонатами. При самом приблизительном подсчете их у нас хранится около тридцати двух миллионов. Одних млекопитающих — более двухсот семидесяти тысяч образцов, это включая скелетный материал, шкуры и внутренности в банках, что расположены по всему зданию.

— Все они в открытом доступе?

— В этом плане у нас все так же, как и в художественном музее. Экспонируется, возможно, один или два процента того, чем мы располагаем. Но вам это должно быть известно. Как я понимаю, ваше расследование началось с той стороны парка, с музея Метрополитен?

— Вы общались с кем-то из его сотрудников?

— Ну я мог бы сослаться на то, что читал сегодняшнюю газету, верно? Но на самом деле мне впервые об этом сказала Анна Фридрих. Она вчера была здесь днем. Анна тоже очень тепло относилась к Катрине.

— С вашими коллегами из Метрополитен у вас хорошие контакты? — поинтересовался Майк.

— Начнем с того, мистер Чепмен, что многие из них вообще не считают нас своими коллегами. Оба наши учреждения называются музеями, и там и тут огромные хранилища, но на этом сходство и заканчивается. Что же касается Анны, то в ее отделе собственно художественный аспект так или иначе переплетается с антропологическим, потому она, наверное, и настроена к нам чуть лучше по сравнению с другими сотрудниками из Метрополитен.