Изменить размер шрифта - +
-- Как будто кто-то один или
несколько  немногих  извлекли из нас убежденное чувство и взяли
его себе.
    Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев  скоро,
как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.
    Но  уже был виден город вдалеке; дымились его кооперативные
пекарни, и вечернее солнце освещало пыль над домами от движения
населения. Тот город начинался  кузницей,  и  в  ней  во  время
прохода  Вощева  чинили  автомобиль от бездорожной езды. Жирный
калека стоял подле коновязи и обращался к кузнецу:
    -- Миш, насыпь табачку: опять замок ночью сорву!
    Кузнец не отвечал из-под автомобиля. Тогда увечный  толкнул
его костылем в зад.
    -- Миш, лучше брось работать -- насыпь: убытков наделаю!
    Вощев  приостановился  около  калеки,  потому  что по улице
двинулся из глубины  города  строй  детей-пионеров  с  уставшей
музыкой впереди.
    --  Я  ж вчера тебе целый рубль дал,-- сказал кузнец.-- Дай
мне покой хоть на неделю! А то я терплю-терплю и  костыли  твои
пожгу!
    --  Жги!--  согласился  инвалид.--  Меня  ребята на тележке
доставят -- крышу с кузни сорву!
    Кузнец отвлекся видом детей  и,  добрея,  насыпал  увечному
табаку в кисет:
    -- Грабь, саранча!
    Вощев  обратил  внимание, что у калеки не было ног -- одной
совсем,  а  вместо  другой  находилась  деревянная   приставка;
держался  изувеченный  опорой  костылей и подсобным напряжением
деревянного отростка правой отсеченной ноги. Зубов  у  инвалида
не  было  никаких,  он  их  сработал начисто на пищу, зато наел
громадное лицо и тучный остаток туловища; его коричневые  скупо
отверстые  глаза  наблюдали посторонний для них мир с жадностью
обездоленности, с тоской скопившейся  страсти,  а  во  рту  его
терлись десны, произнося неслышные мысли безногого.
    Оркестр  пионеров,  отдалившись,  заиграл  музыку  молодого
похода. Мимо кузницы, с  сознанием  важности  своего  будущего,
ступали  точным  маршем босые девочки; их слабые, мужающие тела
были одеты в  матроски,  на  задумчивых,  внимательных  головах
вольно  возлежали  красные береты, и их ноги были покрыты пухом
юности. Каждая девочка, двигаясь в меру общего строя, улыбалась
от чувства своего  значения,  от  сознания  серьезности  жизни,
необходимой  для  непрерывности  строя  и силы похода. Любая из
этих пионерок родилась в то время, когда в полях лежали мертвые
лошади социальной воины, и не все  пионеры  имели  кожу  в  час
своего  происхождения,  потому  что  их  матери  питались  лишь
запасами собственного тела; поэтому  на  лице  каждой  пионерки
осталась трудность немощи ранней жизни, скудость тела и красоты
выражения.  Но  счастье  детской дружбы, осуществление будущего
мира  в  игре  юности  и  достоинстве  своей  строгой   свободы
обозначили  на  детских  лицах  важную  радость,  заменившую им
красоту и домашнюю упитанность.
    Вощев  стоял  с  робостью  перед   глазами   шествия   этих
неизвестных ему, взволнованных детей; он стыдился, что пионеры,
наверное,  знают и чувствуют больше его, потому что дети -- это
время, созревающее в свежем  теле,  а  он,  Вощев,  устраняется
спешащей,  действующей  молодостью  в  тишину безвестности, как
тщетная попытка жизни добиться своей цели.
Быстрый переход
Мы в Instagram