— Значит, и Картошкин, и его архаровцы работают на них, — сказал он.

Нина посмотрела на него вопросительно. Он коротко рассказал ей про картошкинскую винтовку с оптическим прицелом и про эту самую систему, которую так часто поминали архаровцы.

— Да, уверена, вы правы, — в конце концов согласилась Нина.

— А зачем Картошкину понадобилось стрелять в мой монитор? — спросил он.

— Думаю, в расчете на Небрата, — сказала она. — Зачем-то им надо было заставить ковчеговских поверить в легенду о Вольном Охотнике — как я теперь догадываюсь, ими же и пущенную.

— Но какое им дело, этим государствам, до "Ковчега"? — спросил он.

— Им дело до всего, если от этого пахнет по-настоящему большими деньгами, — ответила Нина. — Тем более, что "Ковчег", можно сказать, вторгся на их территорию, ибо они считают своим все, что спрятано от посторонних глаз, будь то на земле или под землей. И легенду о Вольном Охотнике они запустили для того, чтобы на "Ковчеге" поняли, что кое-кто претендует занять место на их корабле. Да, если в самом деле вмешались эти силы, империя и королевство, тогда, кем бы они ни были, все, кто стоит за "Ковчегом", им не позавидуешь! Не хотела бы я оказаться в их положении!

Еремеев чуть было не сказал, что и то положение, в котором сейчас оказались они двое, тоже едва ли способно вызвать чью-либо зависть. Зачем их заперли тут? Что для них уготовили? Во всяком случае, не похоже, что их когда-нибудь выпустят из этого подземного бункера.

Щадя ее, вопрос он попытался задать как можно осторожнее:

— А нам эти королевство с империей, по-твоему, чем-то могут помочь?

Осторожность его была излишней. Эта девочка обладала исключительным мужеством и не собиралась падать духом.

— Вы про то — помогут ли они нам выйти отсюда? — спросила она. — Кто мы для них такие, чтобы нам помогать?.. Впрочем, — добавила она, — если дело дойдет до схватки исполинов, — я имею в виду "Ковчег" и королевство с империей, — то, возможно, всем будет попросту не до нас, и тогда, глядишь, нам удастся что-нибудь предпринять. В общем, видно будет. Пока я оцениваю наши шансы выйти отсюда процентов эдак… — Она наморщила лоб, словно решала какую-то отвлеченную задачку. — Процентов эдак в десять, ну в пятнадцать, не более. Что, кстати, в нашем положении, по-моему, не так уж и мало.

В отличие от Нины, Еремеева эти проценты как-то не слишком вдохновляли. Не желая размышлять о том, что означают для них те оставшиеся восемьдесят пять, а то и все девяносто процентов, он перевел разговор на другую тему.

— Ты была там с Ириной. Что с ней теперь? — спросил он.

Нина сказала:

— Если вы о том, какие последствия могут быть от этого газа, то не волнуйтесь, он почти безвреден, вызывает лишь временное состояние транса. Просто она там уже давно и вдохнула слишком много этой дряни, для релаксации понадобится, я думаю, дня два, не меньше… А если вы о ее дальнейшей судьбе — тут дело обстоит хуже. Собственно, сейчас мы почти в одинаковом положении, я и она. Она, конечно, была там не в себе, но даже из тех ее слов я поняла, что она, — правда, в отличие от меня, не рациональным, а своим, интуитивным путем, — но подошла к главной тайне "Ковчега" так же близко, как и я. Не думаю, чтобы, кроме нас с ней, об этой тайне даже в высшем руководстве "Ковчега" знало больше двух-трех человек. Самаритянинов — и тот, как я поняла, об этом пока не догадывается. Я сама только сегодня, когда сидела там, с духами, вдруг пришла к разгадке — кажется, наконец поняла, как читается последняя из этих двенадцати табличек.