Кажущийся парадокс между лозунгами большевиков, декларируемой ими идеологией и сугубо имперской (даже сверхимперской) политикой.

В конце концов большевики объявляли себя невероятными интернационалистами и сторонниками самоопределения и равенства наций. Огромный процент руководящих работников ВКП (б) и ЧК был инородцами — евреями, китайцами и латышами. Империализм был для них, казалось бы, не способом мышления или образом жизни (они презирали эти «буржуазные термины»), а высшей и последней стадией капитализма.

Но это доказывает только одно: носителями фундаментальных ценностей всякого общества являются вовсе не только верхи, но и низы этого общества. Известен случай, когда австралийские каторжники после массового побега выбрали парламент для управления своей колонией. Точно так же и низы российского имперского сообщества, куда бы ни забрасывала их судьба, упорно строили знакомый и попятный ИМ тип государства — империю.

И парадокс — кажущийся.

Глава 5. Смена вех

Тоталитарные партии приказывают не просто верить, они все время приказывают верить в прямо противоположное.

Дж. Оруэлл

ОТ БЕЗУМИЯ — К НОРМЕ

Сейчас очень трудно даже восстановить и ту пропаганду, которой пользовались большевики, и чаяния народных масс, с восторгом обрушивших в 1917 году собственное государство. Трудно и найти тексты, которые писались тогда, и понять, почему эти тексты так воодушевляли людей.

Просто поразительно, как сильно владело массой людей ощущение, что тогдашнее поколение живет в «конце времен», что «старый мир» умирает, что грядет перелом, катаклизм, катастрофа, что из нее мир выйдет обновленным.

Это мироощущение очень хорошо выражено и в текстах В. Брюсова, и в текстах А. Гитлера (один из них я привел в виде эпиграфа к этой части). Оба они очень любили обращаться к теме варварского мира, завоеваниям Римской империи, «конца времен» и всеобщего разрушения.

Это ощущение бессмысленности прошлого порождало и чувство бессмысленности труда, строительства семьи, рождения детей… вообще любых сторон человеческой жизни.

Тексты тогдашних идеологов революции вызывают недоумение у современного человека. Во–первых, пресно и скучно. Странно, что такой чепухой могли увлекаться, зачитываться, вообще принимать ее всерьез.

Во–вторых, очень странно видеть в числе рассказов А. Толстого и И. Эренбурга произведения, откровенно воспевающие бродяжничество и уголовный образ жизни. Потомкам будет не особенно просто понять идеологию горьковского «Челкаша» или мечты А. Куприна о «Всеземной анархической республике» [116].

Сложность в том, что разваливать империи, науськивая одну часть народа на другую, — можно, а вот строить и охранять империи таким способом — никак не получится.

Захватили большевики власть случайно или по тщательно подготовленному плану — но они ее захватили.

Были большевики готовы к управлению империей или не готовы — они должны были или немедленно отказаться от захваченной власти и уйти в политическое небытие или научиться править империей так, чтобы не оказаться быстро сброшенными.

Это потребовало очень быстрой перестройки идеологии; первые признаки этого появились уже в 1922–1923 годах. Персонажи революционных рассказов времен Первой мировой войны и революции с упоением жгут в топках паровозов «золотопогонную сволочь» и устраивают погромы в богатых квартирах. То есть пропаганда взывает к самым темным сторонам человеческого естества, она построена на ненависти к «хозяевам жизни» и стремлению совершать по отношению к ним какие угодно преступления.