В этом третьем варианте могло быть всякое… Но прошу заметить — варианта взятия французами Москвы все–таки никак не просматривается. А вот рейд корпуса З. Г. Чернышева в сторону Парижа… Что ж, очень можно себе это представить!

Дарю картинку любителям самого крайнего варианта: 1764 год, русские солдаты методично грабят Версаль. Пьяные офицерские денщики отнимают у рядовых слишком уж прекрасные картины, а увлекшиеся грабежом солдатики сбивают прикладами позолоченную лепнину, приняв за золото.

Присоединение Франции к Российской империи все–таки маловероятно, но кампанию за прусское наследство Российская империя вполне могла выиграть, и уж во всяком случае — не проиграть. Когда и не победили, но и не разбиты, и захваченное оставляем за собой.

При любом варианте дальнейшая мировая история отличалась бы от состоявшейся в трех направлениях:

1. Даже если Пруссия не исчезнет с карты мира, это разбойничье государство никогда уже не сможет подняться до прежних высот и претендовать на роль объединителя Германии. Так, одно из захудалых германских княжеств, не более.

Спасенная Петром III Пруссия в XIX веке сделалась собирателем германских земель, «железом и кровью» создала новую германскую империю. В 1914 году дойдет до войны Германии и Российской империи …

Но если в 1761 году Фридриха князь Юсупов увозит спиваться и умирать в Березов, а Пруссия либо разделяется, либо влачит убогое существование, то ведь получается — не она объединит Германию. Или должен появиться новый лидер (Российская империя?), или Германия так и остается конгломератом княжеств — каждое со своим политическим строем, со своей династией и своими международными связями. А над ними нависает огромная славянская держава …

И единая Германия вполне могла бы и не состояться, и уж тем более обошлось бы без войн России и Германии.

2. Пруссия больше всего настаивала на разделах Польши. Российская империя как раз не спешила с разделами, не без основания полагая, что она может получить все — до последнего квадратного километра. В конце концов пришлось согласиться на разделы, чтобы Пруссия не получила еще больше.

Но если Пруссии не существует или она крайне слаба, речь идет уже не о разделе Польши, а о присоединении Польши к Российской империи. Вся или почти вся Польша могла бы войти в состав Российской империи или заключить с ней особые договорные отношения.

При таком повороте событий число «трофейных иностранцев» возрастает многократно, и они составляют уже значительную часть населения империи. После этого присоединения образуется огромная славянская держава с 40 миллионами населения, из которых 2 миллиона — немцы.

Право же, такая перспектива заставляет совершенно по–другому видеть весь ход европейской истории и XIX, и ХХ веков.

3. Российская империя, сделав приобретения в центре Европы, получив 12 миллионов новых подданных–поляков и 2–3 миллиона немцев, становится еще более европейской державой.

В истории нашего государства вообще чередуются более европейские и более азиатские периоды, поскольку территория нашего евразийского государства оказывается сдвинутой то в одну, то в другую сторону. Сдвиги в западном направлении могут быть очень небольшими — десятки, от силы сотни километров и никак не сравнимы с громадными пространствами России. Но эти сравнительно небольшие территории на западе, благодаря их промышленному потенциалу и населенности, оказываются весьма важными в масштабах империи. Маленькая Эстония в любой период играла куда большую роль в империи, чем огромный и практически ненаселенный Таймырский полуостров.

Войдя в состав империи, европейцы заставляют считаться с собой, как с носителями идей прав личности, европейского подхода ко многим проблемам. К тому же за событиями в центре Европы и политикой по отношению к новым подданным внимательно следят европейцы.