– Вот еще, – фыркнул Шатай. – Я скажу ей, что ты обмочился.

– Тогда я скажу, что ты звал мамочку.

– Добро.

– Добро…

Войско неотвратимой тучей двигалось к ним. Ни дождю было не под силу смыть его черное пятно с зеленых склонов, ни ветру сдуть.

Пока враг еще не мог расслышать, княжич прокричал:

– Стоять тихо, покуда не услышите сигнал! – После он повернулся к Шатаю: – Если станет совсем худо, свисти.

– Нэ буду, – насупился шлях. – Нэ к добру.

– Конечно, не к добру, – усмехнулся княжич. – Змея ведь положим!

– Все равно нэ буду. У нас говорят: нэ свисти…

– А то что?

– А то жэна любить пэрэстанэт.

Княжич и шлях расхохотались. Да так, что, когда войско приблизилось к ним, остались необыкновенно веселы. Однако веселье пропало, стоило одному из воинов выехать вперед.

Много как можно сказать, мол, под моим началом идут бойцы, у меня власть. Можно седлать коня редкой масти, можно носить нагрудник, вышитый золотом, можно пригнать рабов, чтобы держали над головой полог от солнца или дождя. Ничего из этого у Змея не было. Однако любой бы понял, кому надобно поклониться.

Держался он спокойно, если не сказать дружелюбно. Легкая полуулыбка кривила рот, а ливень промочил его одежду не меньше, чем платья остальных шляхов. Но глаз на Змея никто не поднимал. Только Влас с Шатаем рассматривали пришельца с наглым любопытством. Главарь степных воинов на степняка походил всего меньше. Высокий, худощавый, светлоглазый… Борода и усы его не отличались густотой и чернотой, а соломенные волосы, стянутые в низкий хвост, выделялись в толпе сынов Мертвых земель, как ярко-белый кончик лисьего хвоста.

У Власа свело глотку. Все затаили дыхание: на утоптанном пятачке земли перед воротами Тяпенок стояли два Змея. Один постарше, второй помоложе. И один годился другому в отцы. Да что уж! Отцом он ему и был. И, словно того мало, глаза Змея были ярко-синими, как у травознайки аэрдын.

Змей задумчиво пощипал редкие светлые усы, точно такие же, как и у Шатая. Спешился. На его лице могла бы смениться тысяча чувств, но даже ближники сумели определить лишь одно – досаду.

– Интересно как вышло, – негромко проговорил Змей вместо приветствия. – Вот же ведьма…

Другое дело Шатай. Он походил на отца по-колдовски сильно, однако каждая из мыслей, суетящихся в его голове, отражалась на лице. Удивление, страх, радость, снова страх, ненависть, обида… Надежда.

Стрепет ехал по левую руку Большого Вождя. Он тоже ступил на землю, но оглядываться не спешил, словно провинился в чем. Уж кто-кто, а он хорошенько рассмотрел Змея и давно уразумел, от кого ведет род найденыш, воспитанный Иссохшим Дубом. Уразумел, но смолчал. И всего меньше ему хотелось, чтобы кто-то из племени, а то и сам Шатай, выдал его тайну. Но Змею до Стрепета дела не было. Он спросил у Шатая:

– Как звать тебя?

– Шатай, – глухо выдавил тот.

– И откуда же ты взялся, Шатай?

Стрепет напрягся: того и гляди взлетит от натуги! Но Шатай и не подумал указать на него:

– Я найдэн в Пустых зэмлях. И воспитан стэпью.

– А кем рожден?

– Нэ знаю. Но даже слэпой увидит, что ты к тому приложил руку.

Змей самодовольно разгладил редкую короткую бороду:

– Я овладел многими женщинами. Но не думал, что хотя бы одна из них сумеет зачать.

– Многими? – Шатай глядел прямо в глаза Змею. Кто другой поплатился бы за подобную дерзость, но шляху, узнавшему эти глаза, терять было нечего. – И женщинами этих зэмэль тожэ?

Змей задумался, но думал он будто совсем не о том, о чем спросил его наглый шлях. Однако ответил:

– Да, и здесь я бывал тоже.