– Отчего же не дозволить…

Но шляху того оказалось мало, он ждал.

– Нэ так скажи, – посоветовал Шатай. – Скажи: «Говори со мной».

– Говори со мной, – повторила Крапива.

Одноглазый развязал горло сумы, сыпанул из нее крупы в висящий на треноге котелок, перемешал и лишь потом продолжил:

– Мэня звать Кривой. Ты пошла с нами из сэлэния?

– Да.

Свет пламени делал глубже морщины на его лице. Кривой нахмурил лоб, и стало видно, что он немолод.

– Почэму?

Крапива и себя-то об этом спрашивала, да ответить боялась. Она сжала зубы и процедила:

– Нет мне жизни в деревне.

Кривой повременил, зачерпнул длинной ложкой из котелка, попробовал, добавил соли. Крапива ждала, что молвит.

– Почэму?

– Хворобная я… – Шлях с перевязанным бедром напоказ отодвинулся, и Крапива торопливо добавила: – Не заразная. Но… Коснуться никого не могу. Боги сделали так, что кожа моя жжется.

Третий шлях плюнул на две стороны и рявкнул:

– Аэрдын!

Шатай же пнул его ногой и хохотнул:

– Сам ты аэрдын! Это благословэние Рожаницы! Чтоб такие, как ты, нэ распускали рук!

Крапива испугаться не успела, как раненый засмеялся в ответ и тоже пихнул Шатая. Тогда она осмелела:

– Я просилась с вами, потому что слыхала: шляхи не касаются своих женщин…

– Эще как касаются! – перебил Шатай. – С дозволэния, но так, что жэнщины кричат от счастья!

В свете огня и без того все казалось рыжим, но Крапива совсем уж покраснела.

– Ты сэла в сэдло нашего Шатая, – заметил одноглазый. – Знаешь ли, что это значит?

Крапива замотала головой, а Шатай насупился. Это заметили все, и раненый хмыкнул:

– Уж нэ рэшил ли хэлгэ взять сэбэ жэну обманом?

Тогда Крапива узнала, как вспыльчивы могут быть шляхи и как много делала Свея, дабы не разозлить их. Шатай взвился с места и выхватил нож. Он кинулся на того, кто обозвал его хэлгэ, перемахнул через костер, не задев притом котелка. Кривой даже мешать в нем не перестал. Крапива подорвалась остановить сцепившихся мужей, но одноглазый махнул на них ложкой:

– Сиди. Разбэрутся. Нэ впэрвой.

На драку от других костров не сбежались ни поглазеть, ни тем более разнять. Только послышался чей-то смех:

– Опять Брун с Шатаем костер дэлят!

Дележ и верно был не первым: двое катались по колючей траве и угощали друг друга ударами, но никто не уступал.

Крапива прошептала:

– Что такое… хельге?

– Нэ произноси вслух. – Кривой плюнул через плечо. – Это дрянь. Бэзродный, слабый, трусливый.

– Разве Шатай такой?

– А развэ надо таким быть, чтобы называться?

Девице взгрустнулось – ей ли не знать? Крапивой ее прозвали задолго до того, как появилась хвороба. А нелюдимой да хмурой она стала уже опосля.

– Останови их, Кривой! – попросила она.

Шлях удивился:

– Зачэм?

– У них ножи! Один другого убить может!

– Значит, другой слаб, а один силен.

Слова стали пророческими, и скоро раздался сдавленный крик и ругань:

– Козлиноэ дэрьмо!

Ругался тот, второй, которого назвали Бруном, и Крапива вся похолодела: неужто не стало Шатая, того единственного из шляхов, кого она боялась не до дрожи в коленях, а малость поменьше? Но следом прозвучал и его голос:

– Нэ открывай рта, если из нэго доносится вонь!

Шатай вернулся к костру, на ходу вытирая короткое лезвие ножа о широкие штаны. Крапива едва не закричала, но следом увидала и Бруна – он зажимал порез на руке, но был живым.