– Чэго нэ спишь?

Девица вздрогнула: она-то решила, что Шатай задремал.

– Что такое аэрдын?

Шатай открыл глаза и долго смотрел на нее, решая, отвечать ли. Наконец повернулся спиной и буркнул:

– Аэрдын – проклятая.

* * *

Даже пожелай Крапива уснуть, не сумела бы. Сморивший ее в дороге кошмар был так же свеж, как страхи, которых она натерпелась за день. Казалось, сомкни ночь девке веки – и вновь хлынет поток черноты.

Оттого Крапива лежала с открытыми глазами и смотрела на звезды. Чистое небо без единого облачка развернулось над лагерем. Девица падала в него, как в бездонный колодец, хотела кричать, да изо рта не доносилось ни звука.

Кривой храпел во сне, а Шатай дышал ровно, иной раз казалось, что и вовсе затихает. Все в племени Иссохшего Дуба сладко спали, будто не они устроили расправу в Тяпенках. Нож при поясе Шатая был совсем рядом – руку протяни. Крапива могла бы взять его и полоснуть по шее одного или двух, а может, больше. Лекарка знала, как резать, чтобы быстро и тихо. Но всех не убить, а оставшиеся заживо зароют ее в землю. А следом – княжича, гибель которого сотрет с лица земли родную деревню.

Крапива не сразу поняла, что дрожит. Не дрожит даже, а бьется, как в падучей. Мать за такое назвала бы ее кликушей… Но матери рядом не было, и пришлось стискивать зубы, загоняя страх глубоко-глубоко.

Девица на животе выползла из-под теплого одеяла и, замирая от каждого шороха, двинулась туда, где дотлевал большой костер. Там темнел камень, возле которого ворохом тряпок валялся избитый княжич. А от него к камню тянулась пуповина веревки.

Она успела проползти совсем малость, когда путь преградили сапоги. Кривой подкрался незаметно, и не понять, когда перестал слышаться его храп. Он присел на корточки перед ней, и Крапива вскинулась на локтях, ожидая, что так оно все и закончится.

– Ты рэшила, что вождь нэ оставляэт дозор?

И верно, на что надеялась? Что утомленное битвой племя повалится и уснет мертвым сном? Так оно, собственно, и показалось. Откуда ж девке знать, что те, кто вроде десятый сон глядели, навострили уши подобно зверью. Шляхи взаправду не слишком-то походили на людей, разве что внешне выглядели схоже. И те из них, кого вождь оставлял сторожить, вовсе не спали, а становились частью степи: глядели, нюхали и слушали через нее. Кривой в этом деле был лучшим.

Крапива заледенела:

– Я… По малой нужде…

Калека тяжко вздохнул, а после вернулся на место и лег, сцепив пальцы на животе. А потом тихо, словно сам для себя, произнес:

– Пэрвая мать обэрэгаэт жэнщин. Но жестоко наказываэт лжэцов.

Крапива села возле потухших угольев, обняв колени. Пышные кроны не пели ей колыбельную, а вместо зеленого ковра, насколько хватало глаз, расстилалась лишь измученная зноем желтая поросль. Девица не двигалась с места до тех пор, пока племя Иссохшего Дуба не пробудилось. Когда же мужи начали зевать, не медлила и принялась хозяйничать. Затеплила огонь, состряпала кашу, добавив сладких кореньев. Кривой ни словом не обмолвился о случившемся ночью, а похлебку нахваливал всех громче. И даже хмурый Брун облизал и без того чистую ложку.

После Шатай велел:

– Тэпэрь мы пойдем поклониться вождю. Распусти волосы.

Крапива вцепилась в тугую косу. Расчесать волосы толком не удалось, но все ж она их переплела, а то не дело. А чтоб совсем распустить… Перед мужем разве что!

Шатай же достал костяной гребень и сел, переплетя ноги:

– Иди сюда.

Пуще прежнего девица сжала в кулаках золотые пряди:

– У нас это срам великий…

Шатай нетерпеливо похлопал ладонью по земле перед собой:

– А у нас уважэние к вождю.

Сжалившись, Кривой добавил:

– Стэпные жэнщины вплэтают в волосы заклятия.